...Санграт...

Объявление


Администрация

Kalik'Hala


Ariadna



Приветсвую, странник...
Хочешь открыть двери в мир Санграта?

Внимание!
Срочно нужен Великий и Ужасный, а так же Самый Умный, Несчастный и Прекрасный Темный Властелин и Черный Маг. Если вы не можете отыгрывать долгие философские размышления на тему бытия и своей роли в нем, хронический алкоголизм, а так же оправданную жестокость, неоправданный цинизм и сарказм - эту роль лучше не брать.
Время суток.


Цикл бурь. День сорок пятый.

Вечер.

 

Полезные ссылки.

Мы работаем! Игра официально считается открытой!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ...Санграт... » Творчество » Бумагомараканье


Бумагомараканье

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Ну, вот и оно.
Пока повыкладываю то, что поменьше, но если захотите большого объема - только попросите, есть и он.

0

2

Закрой свои глаза
Забудь свои черты, их время унеслось.
Мои слова пусть не лежат на сердце камнем:
Прости меня за то, что этот гвоздь -
Последний самый - забиваю сам я.
Умри, воскреснув вновь такою, как была,
До времени того, когда познала,
Что, жизни ты прожив ничтожно мало,
Столь многое в ней поняла.

Тиль Уленшпигель, «Закрой свои глаза».

Солнце давно уже село. В лесу по традиции зловеще выли местные волкозаменители и скрипели сосны. Промозглость вполне могла сойти за дождь и претендовала на звание стихийного бедствия местного, пусть и весьма уменьшенного, масштаба.
Пата отстранили от выкапывания как особо хлипкого и психически неустойчивого ("Да ему опасно лопату в руки давать! А ну как убьет кого-нибудь с горя? От этого парня можно ожидать чего угодно"), заменив его парой широкоплечих подростков, которых больше все равно было некуда пристроить. На самом деле на него наговаривали. Он был спокоен, как сто китайцев, но даже сам себе сейчас ничего в руки не дал бы. Ну, кроме гвоздей. Просто гвозди и так уже были у него в руках - длинные, неумолимо прочные и отдающие холодом. Могильным чугунным холодом.
Он покосился на Эльгу, закутанную в ее извечный забавно-короткий синий плащ и чуть не вздрогнул от вида ее бесстрастного, отстраненно-спокойного лица. Такого лица просто не могло быть у ребенка, у совершенно обычного ребенка не старше пятнадцати, хрупкого и маленького, с белокожим лицом в обрамлении коротких медных прядей. И огромными беспросветно-темными глазами.
«Две черных дыры на лице не красят ни одну девушку, как и две черных дыры на шее». Ну, понятное дело, прятаться-то уже не от кого.
Заговоренный амулет, создающий хоть какую-то иллюзию нормальных, не наводящих на мысли о крестах и холодных пещерах глаз, она вертела в руках, обмотав цепочку вокруг запястья.
- Надень, - ровно сказал Пат, глядя в сторону.
- А смысл? Все всё и так уже знают.
- Просто надень. Тебе не идет.
Эльга пожала плечами.
Все равно. Все это не дает им никаких поводов. Так или иначе, она его дочь. И какое, черт побери, право эти ничего не понимающие люди, которые стольким ему обязаны, имеют трогать ее?
- Ты не боишься, - верно подметил Пат. Вся его злость уже давно выкипела и перелилась через край. Кричать на кого-то все равно было бесполезно, это выяснилось после долгих ночных экспериментов.
- Те, кого хоронят, всегда спокойнее, чем те, кто хоронит, - парировала Изумрудная. - Закон природы, Пат. Причинно-следственные связи и все такое. Ты сам постоянно о них твердишь.
Любитель причинно-следственных связей только прикусил губу и почти бессознательно – и, в общем-то, еще и безуспешно - попытался сломать один из гвоздей. Гвоздь казался прочным, как сама земная твердь.
- Бессмертная маленькая дура, - устало сообщил он скорее вселенной, чем кому-то в частности, и закрыл глаза.
- Знаю, знаю, - отозвалась вселенная устами тонкой и рыжей фигурки в сумерках – У всех дети как дети, а у тебя как пень. Причем с парой-другой лишних сотен годовых колец. Я вся в тебя, забыл?
В сполохах какого-то холодного, желтого пламени специально принесенной лампы верная в силу привычки рука одной из тех, кого в городе называли "магичками", углем выводила завершающие линии то ли рун, то ли просто беспорядочных переплетений на крышке соснового ящика, на котором и так болталось с полсотни по-разному прикрепленных амулетов. И это они еще не трогали крышку, заметил Пат. Так что то ли еще будет. Судя по всему, полусотней оберегов дело явно не собиралось заканчиваться. Люди не скупились на собственную безопасность, заключенную в разнообразные побрякушки, и, как ни странно, на слезы тоже. По чужим всхлипам, и женским, и мужским, можно было четко определить местонахождение любого из расставленных по лесу людей.
- Придумай что-нибудь покрасивее. С кровью там, трупами, огнем, демонами и драконами, ладно? Я же знаю, что ты умеешь. Мы должны держать марку, - нарушила Эльга тяжелое, наполненное шорохом поднимаемой из ямы земли молчание.
- Хорошо, - Пат кивнул и немного подумал. - А еще, знаешь что? Я позабочусь... чтобы у тебя была самая красивая эпитафия во всей стране, - пообещал он, повинуясь внезапному порыву.
Умирать - так с музыкой. Он дал себе слово, что никто из его людей не погибнет некрасиво. Или зря. Или бесславно.
Хотя на самом деле... он надеялся, что никто из его людей просто не погибнет, и сам в первую очередь отлично понимал обреченность подобной надежды на скорое жестокое развенчание. Но все-таки, уверенность Пата в этом была непоколебима, все-таки только в шахматах пешки гибнут почем зря, а фигурам рангом чуть-чуть повыше на это глубоко наплевать.
Он никогда не умел играть в шахматы. К тому же Изумрудная кто угодно, но только не пешка.
Она улыбнулась на миг и на полшага придвинулась к своему старшему товарищу.
- Только не вздумай переставать жить. Как бы то ни было. Слышишь? А то меня совесть замучает. У нее будет время, поверь.
Пат возвел очи к небу. Один из землекопов остановился, чтобы передохнуть, и теперь во все глаза пялился на него, пытаясь всей своей широкой деревенской физиономией выразить такую сложную эмоцию, как понимающее сочувствие. Впрочем, добрая милая улыбка, изображенная на бледном и довольно-таки помятом небритом лице вкупе с серыми глазами, блестящими одновременно лихорадочно и безразлично (как это у них получалось, до сих пор остается загадкой) заставила бы даже каменную горгулью спешно отвернуться в попытке прикрыть свое позорное отступление приступом внезапного кашля. Парень быстренько вернулся к своей работе, которая, судя по всему, подходила к концу.
"Уроды" - устало думал Пат - "Не могли, что ли, провозиться подольше? Еще дня два хотя бы. По причине наводнения или землетрясения. Где эти чертовы подземные толчки, когда они так нужны?".
На самом деле, случись здесь землетрясение или даже простая сильная гроза... Да что там сильная, самая захудалая гроза привела бы к удвоенной скорости выкапывания, рисования магических сдерживающих рун и прочих работ, да еще и изрядно добавили бы страха и без того нервным людям.
Что бы там кто ни говорил, если бы они копали и рисовали в два раза медленнее, Пат просто промучился бы в два раза больше. Ничего бы особо не изменилось. Ничего уже не могло измениться - он и так непростительно глубоко уверовал в собственную власть, и, как оказалось, уверовал зря.
- Я найду себе бога, - успокоил он. – Или даже двух. Не думаю, что у меня вообще будет время скучать. Нам надо побеждать. А без тебя мы беспомощны, как котята.
- Ой ли? - фыркнула Эльга - У вас их так много – и людей, и их. Так какая разница, если кого-то станет на одного меньше?
- Человека или его? - полюбопытствовал кто-то из темноты.
- Сложный вопрос. Его, наверное, - почти весело, с нервной хрипотцой откликнулся кто-то еще. Это была одна из удивительных способностей здешнего народа, этакое проявление скорее врожденной порывистости, чем недостатка вежливости – ухватывать, не спрашивая разрешения, чужой разговор и вне зависимости от темы уводить его куда-то далеко от того места, откуда он был начат. Причем «далеко» в буквальном, географическом смысле. Например, это обсуждение личности официальной дочери неофициального идейного вдохновителя почти всех здесьсегоднястоящих вполне могло закончиться в полях, дальше лесной опушки, а то и вовсе на противоположном берегу ближайшей реки, если таковая вообще существовала. Пат даже не стал уточнять, почему его мелочь так охотно приняли за нечто большое, крылатое и в чешуе. Да просто если человек ни перед кем и совершенно ни в чем не виноват, его не будут прятать с глаз долой под семифутовым слоем земли и доской, увешанной амулетами.
- К тому же... У вас есть ты, Пат. А это дорого, - услышал он почти шепот, скрытый от других. И не выдержал в который раз.
- Бред! Эльга, все это такой бред! Неужели ты не замечаешь, неужели никто не замечает? Ведь многие из нас были, были там! Почему тогда... почему именно ты? – он не кричал, нет. И истерических ноток в его голосе не было… почти. Наверное, потому, что этот вопрос за вечер успел прозвучать не один и не два раза. Ответа на него за все это время не прибавилось ни на грамм.
Пальцы Пата сжали злополучные гвозди так, что побелели тонкие костяшки. Интересно будет посмотреть, что же в конце концов окажется крепче. А та, к кому обращался безнадежный вопрос, немного помолчала и ответила вполголоса:
- Просто я единственная спалилась. Пойми. Если тебе будет легче от этого, так было нужно. А вообще. Какая теперь разница?
---
В тот день они стояли на площади, с позором пойманные на каком-то пустяке и теперь буквально прижатые к стенке. Шестеро взрослых серьезных людей, которые отвечали вообще за жизнь движения, претендующего на звание повстанческого. Тогда Пат отчаянно не мог вспомнить, какой черт дернул их пойти всех вместе туда, где давно ждали вооруженные люди с лицами, выражающими доброжелательность в той же степени, что кирпичи выражают нежность и мягкость, и подвергнуть всю смехотворную, но тем не менее горящую решительностью импровизированную армию гибели через лишение тех немногих, кому хоть немного больше тридцати, а вместе с ними и хоть какой-то надежды на победу. Конечно, шансов и изначально-то было немного, но надежда-то оставалась, не уходя ни на миг. С ней жить всегда лучше.
Какие уж там честь и гордость! Долгое ожидание нисколько не охладило взаимную… ну, ненависть не ненависть, жгучести и самоуверенности ей явно недоставало, но неприязнь точно. Жители города, высыпавшие на улицу из домов и лавок посмотреть на врагов народа, требовали немедленной расправы, и имперские люди с мечами - а на некоторых крышах, непонятно откуда взявшиеся, и с луками – вполне их поддерживали и с требованиями соглашались. Нужно было только прицелиться по-хорошему, чтобы кровь поживописнее украсила каменную кладку. При хорошем выстреле сразу виден почерк настоящего профессионала.
И тогда, когда пойманные уже успели дружески попрощаться друг с другом и с жизнью (быть может, с ней даже более тепло, с мужественным молчанием, поцелуями в щечку и смахиванием скупой сентиментальной слезы), появились дети. Это были две людских слабости, доходящих до абсурда - дети и они. Капля детской крови на этих улицах была уже кошмаром. А та мелочь, что безмолвно стояла на крышах с бледными, сосредоточенными и решительными лицами грозила им этим кошмаром.
Они стояли парами, в основном подростки лет от восьми до шестнадцати, по возможности более-менее подобранные друг к другу по росту, и держали арбалеты на вытянутых руках. Каждый целился в голову своего напарника. Один из взрослых лучников навел было стрелу на русоволосого паренька с крыши напротив, но на него зашипели его же товарищи, заставив опустить оружие. 
Сначала Пат действительно не смог поверить своим глазам, пытаясь списать происходящее на нашествие каких-нибудь духов. Но когда ему в руки ткнули арбалет, аналогичный тем, что были на крышах, с длинным прикладом и торчащим спереди стальным наконечником, сомневаться больше не пришлось.
- Стратеги, называется, и тактики. Постарайся, чтобы у тебя не дрожали руки, и тогда, быть может, мы еще сможем отсюда уйти.
Эльгу, собственную якобы-дочь, Пат, конечно, узнал сразу. Потом, когда он оглянулся - благо, ничто в обескураженной волнующейся толпе теперь почти не мешало его свободе передвижения - оказалось, что рядом с ним пятерым его коллегам, не менее ошеломленным, тоже вручили что-нибудь стреляющее или острое, и даже услужливо подставились под прицелы этого самого острого и стреляющего. Он помнил многих ребят по именам - Аарон, Анжела, Шай, Кларик, Селения, Фредрик, Кайто, Кэндис... Молодые жители дальних пограничных городов и столичных окрестностей, в основном – узкоплечие и цветные, с оттенком кожи, прыгающим от почти белого до эбенового. Были еще и городские дети из тех, что не испугались или были умело подговорены воспитанниками Пата. В общем, полный набор.
И ни один не сомневался в том, что при малейшем колыхании в людской толпе ему действительно нужно без колебаний застрелить того, кто волею судеб оказался с ним в паре на раскаленной солнцем черепице - или быть застреленным.
Этим воителям вера в победу заменяла все, что только можно было, иногда даже дыхание. Им никто и никогда не говорил, что когда-то в самом начале, которое казалось невообразимо далеким, трое веселых друзей, которым было тогда лет по двадцать семь или около того, просто от скуки, возвращаясь вечером из трактира, собрали вокруг себя тех, что помельче, и показали им забавную и интересную мысль, звучавшую примерно так: «А почему бы нам, друзья, не пойти и не захватить империю?».
И они пошли. Пат всегда свято верил в то, что и вторая часть короткого плана, казавшегося с самого начала таким реальным и простым, когда-нибудь осуществится. Ведь для этих детей это никогда не было игрой. Может быть, даже для тех троих, что стояли в самом начале, для самих основателей, одним из которых был он сам, все это перестало быть чем-то выдуманным. Это стало жизнью. Это стало чем-то более реальным, чем жизнь.
Пат не ожидал того, что сейчас делали эти дети - его дети - и это вселяло гордость.
Он начал потихоньку понимать план своих солдат.
- Оружие на землю, пожалуйста, - вежливо попросил он имперских городских стражей. - Как вы, я полагаю, уже поняли... нас вы заберете только ценой жизни наших общих маленьких друзей. Или, может, даже не жизни. Так, пары рук или ног... Эй ты, там! - он прервался на секунду, чтобы мило улыбнуться одному из тех, кто только что был предполагаемым будущим убийцей и оказался достаточно смелым – хотя скорее тут подошло бы слово «сумасшедший» - чтобы попытаться во второй раз натянуть тетиву. Ох, как потом ему достанется от его же друзей… – Спорим, я выстрелю быстрее? Вот так-то, стой и слушай, пока я говорю, – довольно кивнув, он поудобнее перехватил арбалет - о боги, да он тяжеленный, и как они вообще поднимают такие? - и, возвращаясь к теме, продолжил рассуждать. – Так вот. Я о том, что они ведь не побоятся. Точнее, не знаю, как насчет ваших, а наши не побоятся. К тому же на крайний случай у нас тоже есть стрелы, а нам, как вы понимаете, бояться уже нечего и по возрасту не полагается.
- Неправда! Они не умирают! – довольно уверенно предположил кто-то с задних рядов. Еще бы, легко быть смелым за чужими-то спинами.
- Может, проверим? - великодушно предложила Эльга. Она никогда не любила тех, кто считал себя самым умным - хоть смертных, хоть нет, неважно.
Под страхом смерти собственных детей городское население почти дало им всем выйти за стену, окружающую самые дальние от центра дома и служащую защитой от кочевников, которых в этих широтах сроду не водилось.
- Знаешь, что мне все это напоминает? - подал голос Пат, старательно пытаясь прямо держать самострел, нацеленный в растрепанный девичий затылок. Те дети, что остались на площади, следовали за старшими, шедшими по дороге, верхами - по крышам. Они подчинялись при этом медленной и сложной системе, в которой, думается, никто не смог бы разобраться без объяснений. Пары двигались по очереди, чтобы некоторые всегда оставались в боеготовности. Благо, дома стояли рядом и расстояние между крышами не представляло особой преграды. Использованный метод вообще оказался на редкость эффективным, он подействовал куда лучше, чем могло бы быть, если бы кто-то стал запугивать оружием самих горожан. А может быть, и не только оружием или, по крайней мере, не только железным и деревянным. Не так уж и важно, чем именно запугивать, нынешнее положение командования повстанческой армии ясно это доказывало.
- М? Что же?
- Крысолова из Гамельна. Мы с тобой - как крысоловы. И уводим отсюда цветы жизни прямо охапками.
- Действительно. Логика есть. Только... знаешь, что плохо?
- Что плохо кроме того, что нас только что чуть не убили, бежать нам некуда и я рискую пристрелить собственную дочь?
- Вечно ты со своим сарказмом. А город скоро кончится.
И вот тогда-то Пат увидел, где они прокололись. Городские цветы жизни не выйдут за пределы родных стен. И тогда его мелких просто расстреляют... потому что никому нет дела до действительно чужих жизней – оно и понятно. На войне как на войне, говорите? Да просто тогда исчезнет риск замарать алым свои улицы – говорят, кровь плохо отмывается - и попасть по своим любимым людям. А может, и не таким уж и любимым. Но ведь должен же кто-то унаследовать твою лавку, когда ты станешь достаточно старым, чтобы заслуженно перестать работать.
- Что делать будем, маски? - буднично осведомился он.
- А то ты не знаешь. Отправь всех вперед, за стены. И сам выходи последним, - Эльга мимоходом откинула волосы со лба и потянулась расстегнуть застежку на шее. – Вот, возьми, ладно? Я боюсь потерять, - попросила она и протянула Пату висящий на снятой цепочке медальон.
- Без этого никак? – с сомнением уточнил он, все же пряча подвеску в нагрудный карман. Кружок из отполированной до блеска сосны, легкий и гладкий, с вырезанной внутри руной феу, похожей на дерево с двумя ветвями по одной стороне, и тремя колющими пальцы изумрудами. Он ведь знал, он ведь еще тогда предчувствовал, что кончится все плохо, он не хотел…
Изумрудная щурилась на солнце совершенно черными, птичьими глазами. Круглые человеческие зрачки, получившие полную свободу, поглотили серую радужку. Любой, кто хоть когда-то видел подобное перевоплощение, сразу же начинал искренне надеяться, что у этой милой девочки мамины глаза.
- Ты сам видишь, - она пожала плечами.
Пожалуй, выбора действительно не было. К тому же… в прошлый раз ведь все обошлось. И в позапрошлый.
Пат поймал себя на мысли, что они действительно слишком часто искушали судьбу, пытаясь переписать законы мироздания, и что близок, ох как близок тот рубеж, когда такое им с рук уже не сойдет.
Они проследили за тем, чтобы на территории города оставались только те, кому это разрешалось законом, а те, кому это было запрещено, отошли хоть немного. И как раз тогда, когда были готовы зазвенеть отпущенные тетивы, чтобы поразить беззащитные спины отступающих…
Мир позади Пата взорвался тысячью осколков света, идущего бликами в жесткой чешуе. Он предпочел не видеть того, что было там, сзади, потому что ему хватило одного раза в самом начале. Ну что ж. Они сами виноваты. Насилие всегда было и будет самым лучшим способом выживания. Доказано на практике. И не один раз.
---
Они думают, размышлял Пат, что похоронить кого-то заживо куда гуманнее, чем убивать сразу. Хотя на самом деле никто ничего такого не думал. Они просто боялись. Они обвинили его Эльгу в ведьмовстве, убийстве и неуправляемости. Так они поступали с каждым из них, кто имел неосторожность показать свое «настоящее лицо». Они, конечно, всегда были ценны как маги, но чтобы рисковать из-за них своими душами?.. Которых, кстати, у них нет и не было никогда. И даже если бы кто-то напомнил, что именно Изумрудная спасла по меньшей мере половину трудящихся в лесу пускай от безболезненной, но все же окончательной и непоправимой смерти, на него посмотрели бы как на чудака. Ну, спасла и спасла, жизнь, конечно, очень хорошая штука, но душа все равно дороже. К тому же ее никто не просил - а значит, никто никому ничего не должен.
Именно поэтому глубина ямы перевалила уже за шестой фут, грозясь вскоре окончательно скрыть копающих с головой, именно поэтому магичка-художница, подумав, к пентаграммам и октограммам добавила еще и тетраграммы с секстаграммами (и как только она умудрилась их нарисовать и не сломать пальцы?). А он стоит тут и тратит последние минуты относительного счастья в своей жизни, которому суждено вот-вот закончиться, на мысли о всякой ерунде.
Пат наплевал на все и притянул рыжую к себе, обняв ее за плечи. Эльга молчала... а потом всхлипнула и уткнулась носом в его рубашку.
- Не вздумай мухлевать, слышишь? - шептала она - Я ведь проверю, как ты заколотишь крышку... Сделай вид, что ты веришь в то, что после смерти... Нет, просто сделай вид, что веришь в то, что я умерла, ладно?
Вокруг было слишком много людей. Слава богам, хоть в этот раз они оба знали, что работают на публику, а не на себя самих. Все эти праздношатающиеся женщины не могли бы не заметить явного недостатка слез.
Вообще все они не привыкли к вещам, от которых нужно плакать. Если кто-то умер – похорони и вспоминай, если что-то потеряно – ищи или забудь, если кто-то ушел – верни или тоже забудь, найди кого-нибудь другого.
Но этот случай фактически не подходил ни под одну из вышеперечисленных категорий. Скорее, он проходил по графе «все возвращается на круги своя». Ведь, в конце концов, этим и должно было все закончиться. Но осадок в душе все равно оставался странный.
Хотя бы виноватым он себя не чувствовал.
- Спасибо, - вдруг сказала она.
- За что? - не понял Пат. После трех бессонных ночей его дедукция слегка притупилась.
- С тобой мне было весело. А мне очень давно уже не было весело. Ужасно давно. Ты знаешь сам.
Да, он прекрасно знал. И понимал, насколько он был неправ, вытаскивая ее из спокойного состояния векового безразличия. Он нашел ее, назвал своей дочерью, заразил ее опасным авантюризмом, вдохнул в нее звенящую, летучую радость, рассказал о любви к одному конкретному миру, каким бы он ни был, приучил ее спать до полудня, а вставать на рассвете, чтобы выступать в очередной поход и сам не заметил, как все это сложилось в ее легкую, полную степи с лошадьми и ветром, дождей и солнца, каких-то непонятных мнений и неподвластных ему мировоззрений жизнь. А теперь он своими руками отнимает у нее эту жизнь со всеми их ночами в теплой светлой кухне очередной таверны, путешествиями через горы и моря и, главное, с этим спокойным, надежным осознанием того, что она жива и молода, и неважно, которая сотня лет, восьмая ли, девятая ли, ей уже минула.
А она смотрит на него так спокойно, как будто ничего не происходит, и невозможно понять - то ли это уже мертвое, холодное безразличие, говорящее о том, что в ней уже не осталось ни капли дыхания, то ли взрослое какое-то, человеческое смирение, которым она пошла в кого-то другого, но явно не в него, основанное на том, что ничего уже не поменять - так зачем тогда убиваться, если тебя и так убьют?
- Мне тоже было здорово с тобой, родная. С кем бы мы еще смогли поднять три восстания за год? Это новый рекорд - Синие розы со своей вежливостью в прошлом году подняли полтора, хотя сами утверждают, что два.
Она весело фыркнула, но сразу затихла и снова спрятала лицо на его груди.
- Мы ведь больше не встретимся, да? – уточнил он после нескольких минут молчания, стараясь не колоть Эльгу зажатыми в кулаке гвоздями.
- Я не знаю. Честно. Не хочу тебя обманывать.
Пат поймал себя на том, что сам не знает, грустно ему или нет.
Небо на востоке потихоньку начинало светлеть.
Наступало еще одно утро, до которого дожил этот мир и которое не приносило никаких намеков на то, что будет после него.
---
Все прекрасно понимали, что те, кто остался в городе, еще долго не смогут спать. Они будут вскакивать с кроватей, задыхаясь от ужаса воспоминаний и предчувствий, и каждую-каждую ненастную ночь... Каждую без исключения ночь, принесшую с собой грозу и ветер, будут ждать, боясь шевельнуться, что на город снова обрушится летящий вихрь звенящих, шелестящих перьев-чешуй, отдающих бликами света - почти бесшумный, поразительно быстрый, находящийся где-то на грани реальности и того, что лежит по ту сторону. И от знания того, что по логике вещей то существо, которого они ждут с таким мучительным замиранием сердца, давно вычеркнуто из списка живых, что его просто не может здесь быть, им не будет легче. Если не наоборот.
Скорее даже наоборот.
Нужно было отдать ей должное – все-таки она не тронула ни одного ребенка и ни одной женщины. Хотя, может быть, ей и хотелось. Иногда врожденный недостаток души бывает почти не заметен.
---
"Она притворялась" - вяло и безжизненно подумал Пат, глядя, как комья земли сыплются на крышку гроба, изукрашенную всевозможными защитными приспособлениями, - "Она притворялась, что ей страшно, потому что иначе страшно было бы мне. У нее плохо получилось, я-то видел это совершенно ясно, но главное – она не хотела, чтобы мне было страшнее, чем теперь. Может быть, моя мечта сбылась и я все-таки вырастил мою девочку человеком? Милостивые боги,» - думалось ему в то время, как дощатая крышка совсем исчезла под темным грунтом. – «Если у них друг - это враг, который еще жив... Пусть она будет моей дочерью, в конце-то концов. На это понятие разграничения на мертвых и живых не распространяются".
Дело было вовсе не в том, что они не могли ничего сделать. Даже наоборот, они могли бы что-то сделать. Если бы у них была хоть какая-нибудь надежда, он обязательно придумал бы, как сбежать. Подпиленные – многострадальные - гвозди в крышке. Неглубокая могила. Морок, положенный в нее вместо оригинала, в конце концов!
Но она сама не пошла бы – он знал, что не пошла бы. Есть в ее профессии такое понятие, как право уйти красиво и вернуться в любой понравившийся момент.
А может, и не вернуться. Такое право тоже есть. Иногда им все надоедает настолько, что они не приходят назад, кто бы их ни ждал.
Может быть, дело было отчасти в воспитании. Человеческие дети все принимают за чистую монету. Наверное, он все-таки слишком поздно решился сказать ей о том, что в начале все это было всего лишь игрой. Необходимости в этом не было, Пат видел, что она понимала это чуть ли не лучше его самого, но все-таки она хотела, хотела с какой-то отчаянностью, чтобы это не было игрой, чтобы это было жизнью, чем-то, что реальнее, чем жизнь. Она уже перевидала слишком много игр, чтобы они были ей в радость - а когда тебе ничего не в радость, это совсем невесело.
Он слишком поздно решился сказать ей, что покупал ее как вещь, способную помочь в ведении войны, покупал за бесценок, словно что-то, никому не нужное, и даже не чаял, что совсем скоро она станет его душой, и что ему важно, чтобы она знала, насколько она живая и насколько не древняя, и что он надеется, что она знает это и без его слов - слишком поздно решился, да так и не успел.
Пат уже не единожды проклял себя за нерешительность, потому что ему очень хотелось хоть кого-то за что-то проклясть.
Эти люди дошли в своей паранойе до того, что увешали оберегами не только гроб, но и саму Эльгу. Пат запомнил это - сосновый медальон с руной феу и безразличный светлый взгляд, вернувшийся с заговоренным оберегом. Хотя нет, - есть ли смысл врать? - он запомнил все с необычайной четкостью. Каждую прядь, намокшую от тумана, рыжеватые ресницы, закрывшие глаза, шнурки, перевивающие руки. И у него осталось твердое, как гвозди, которые у него теперь забрали, намерение не забывать этого до конца его дней.
Ему казалось, что умер он сам. Но еще он знал, что скоро это пройдет. Иначе когда-нибудь потом… когда-нибудь очень, очень потом он получит нагоняй за то, что обещал выжить, но не смог.
В конце концов, жить с надеждой всегда лучше, чем без нее.
Рассвет пришел серым и совсем, до оскорбительного, обыкновенным. К белому камню в лесу никогда никто не ходил. То ли боялись найти его сдвинутым, а могилу - пустующей, то ли совесть замучила.
А вот война... Войну они выиграли. Потому что было бы непростительным расточительством проиграть, столько потеряв. И каждый это прекрасно понимал.

0

3

Тот, кто на самом деле побеждает героев
Винсент изловчился и пронзил противника мечом где-то, как он надеялся, в районе сердца или хотя бы легких, для верности пару раз провернув свое грозное оружие. С торжествующим и очень геройским возгласом он отскочил и приготовился, величественно возвышаясь над поверженным врагом, сказать торжественную, отдающую приятным пафосом речь. В том, что враг был повержен, даже у него, самокритичного, не оставалось ровно никаких сомнений.
Но только тот, видать, об этом не знал и поэтому повел себя крайне невежливо. Не стал ни падать, ни истекать кровью, ни вызывать демонов в последние минуты своей темной жизни. А лишь лучезарно улыбался.
- Знаешь, а ты крут. Неплохо машешь этой штукой, – с этими словами вероятный враг осторожно коснулся пальцем острия меча.
Винсент оторопел.
- Я тебя убил, – процедил он сквозь зубы. Еще не хватало, чтобы всякие мертвяки вот так запросто с ним разговаривали.
На лице незнакомца отобразилось сначала удивление, а потом – праведное огорчение. Казалось, что если он пониже наклонит голову, то сможет любоваться пейзажем сзади прямо сквозь собственную грудную клетку.
- Вот черт, - огорченно заметил «убитый» - Рубашка была новая. Да и вообще. Ты подождать не мог? Я тут ходил, на птичек смотрел. Никого не трогал. А ты... Ну да ничего не поделаешь. Придется умирать.
Отряхнув землю от травинок и жучков, он демонстративно сел, скрестив ноги. Винсент хотел было плюнуть и уйти, вполне справедливо полагая, что люди с искусственно сделанными дырками в теле долго не живут. Ведь он был героем. Еще куча мест в мире нуждалась в его спасении. Слишком долго оставаться рядом с одной спасенной деревней было бы непозволительной роскошью.
Но не успел герой повернуться и сделать пару шагов, как был остановлен обиженным возгласом.
- Эй, а ты-то куда? Мне одному скучно будет умирать. И ты еще должен будешь потом меня закопать поглубже. С чесноком и всякими другими ритуалами. А то мало ли, воскресну и буду дальше безобразия чинить? Оставайся давай!
Винсент замешкался.
- Ну, еще ты можешь меня добить, - кротко и как будто невзначай подсказал сидящий на земле, доверчиво глядя на него сверху вниз.
Но Винсент был благороден. И лежачих – ну ладно, сидячих – не бил. Похоже, выбора у него не оставалось...

… День начал клониться к закату. Незнакомец удобно устроился на земле, подперев белокурую голову ладонью. Винсент нервно барабанил пальцами по колену. Точнее, по кольчужному наколеннику. Громкого звука не получалось, потому что кольчужную перчатку он снял еще пару часов назад.
- Мне ску-учно, - с жутко невинным видом промолвил блондин уже не в первый раз, и это явно не сулило ничего хорошего. – А расскажи мне сказку, а?
Воин заскрипел зубами. Он уже успел сотню раз пожалеть о содеянном. Кто мешал ему просто вырубить этого парня ударом по голове и оставить его мирно лежащим в ближайшем лесу? Но теперь было уже поздно размышлять, потому что совесть не позволяла ему уйти – даже несмотря на то, что пришлось весь день выслушивать радостную болтовню безбожно лыбящегося предполагаемого бывшего противника.
- Я начинаю тебя ненавидеть, - устало предупредил он, удивляясь глупости собственного положения. – Ты просто мной пользуешься. Но ты, похоже, знаешь, что делаешь... Вот черт! - в своих рассуждениях Винсент зашел в тупик. Ведь и не придерешься - с его-то профессиональной точки зрения. Он вздохнул и начал рассказ. - Однажды, очень давно…

- Ты бы меня хоть накормил. А то устал я с тобой весь день сидеть. И вообще, меня дома ждут…
Солнце уже почти село, оставшись узкой полоской над горизонтом.
Рассказ о детстве многочисленных друзей «умирающего», зачастую длинном, запутанном и в меру трагичном, пошатнул и так уже некрепкое самообладание героя, а вот заявление о том, что он еще и обязан за свой счет кормить всех, кого не хватило духу, сил или подлости окончательно и бесповоротно прикончить, добило наповал.
В дело пошел мегасильновеликий амулет исцеления - из тех, что должны на всякий случай быть под рукой у любого героя. Короче, чья-либо смерть отменялась. Светловолосый лишь начал улыбаться еще шире, когда встал и отряхнулся, пытаясь расправить разрезанную на груди рубашку.
- А, спасибо, - поблагодарил он, изобразив на лице примерный эквивалент смайлика ^ ^, как будто Винсент сделал что-то, само собой разумеющееся. - Ну, я пошел. Спокойной ночи.
Он уже шагнул было куда-то в сторону города, но Винсент окликнул его:
- Эй, подожди! Ты ведь маг, да? Такой сильный. Пришел, чтобы преподать мне урок и изменить мою судьбу?
Предполагаемый маг остановился и некоторое время с непониманием глядел на чужое лицо, исполненное какой-то светлой детской надежды.
- Ах, ты об этом, - наконец догадался он – Да нет, я не маг. Просто если бы я умер, меня бы сильно ругали.
Потом развернулся и окончательно ушел, на прощание помахав ему рукой. Винсент гадал, улыбался ли его новый знакомый, если это можно было так назвать, до сих пор. Или это он всегда так улыбается? Или, может, у него просто лицо такое? И еще птички какие-то…
Бывший герой воткнул меч в землю и побрел вслед за почти-убитым, исцеленным и отпущенным врагом. Может быть, он все-таки ошибся в геройстве. Трудная это профессия, неблагодарная. Интересно, место бармена в тетиной таверне еще свободно?..

0

4

Я хотел бы заранее попросить прощения у кузнецов.
Нет, серьезно, ребята, простите меня, ведь я наверняка напортачу что-нибудь с описанием, потому что мои познания в этой области ограничиваются описанием работы Рюнён над Брисингром в третьей части Эрагона, а там речь идет больше о Заимствовании и эльфах, чем о ковке мечей как таковой. Да у меня и у самой, пожалуй, все о философии да о законах мира плюс большой флэшбэк, а кузница – только декорация. Так или иначе, я специально решила плавить, а не ковать, потому что хотя бы примерно представляю, как это делается.
Если вы когда-нибудь прочитаете это и найдете ошибку, обязательно напишите мне о ней (immemoria@pisem.net или icq 573979199), и я буду исправляться.
И еще я хотел бы заранее попросить прощения у всех читателей, ибо я в первый раз берусь описывать человека, которому на самом деле грустно, и после цинизма «Услышь меня», «Гелио» и «Закрой свои глаза» это может выглядеть по меньшей мере жалко.
И это не мудрено, потому что о том, что такое скорбь, я (с моей-то душевной организацией, тонкой, как кирпич) знаю тоже лишь понаслышке.
Я плачу только тогда, когда на информатике мне не хватает компьютера, да. Нет, серьезно, это очень обидно.
Интересно, сможете ли вы найти тут яой? А догадаться, кто в нем участвует? Вот и посмотрим, кто из нас более испорченный – я или вы)
Короче, Склифосовский!
(Ри не сидится, и он встревает в мой вступительный монолог, напоминая о том, что я как бэ учусь писать коротко, и, в общем-то, он прав, так что хватит болтать.)
П. С. Ударении в имени Лайош падает на тот же слог, что и в имени Матиаш. Стало понятнее?

Путь звезды
У моего меча особое место в войнах.
У него есть свое имя и камни на рукояти.
Пока он отличает достойных от недостойных,
Смерть не заключит меня в свои ледяные объятья.

BNL, «Хранитель»

Лайош сидел на подоконнике, опершись спиной на раму. Снаружи была ночь, а рядом с ним, прислоненный к стене, стоял молот.
Это был очень хороший молот, очень большой и очень черный. Таким молотом можно было не то что череп человеку размозжить или там грудную клетку раздробить со всеми ее ребрами, а сразу сплющить весь позвоночник от шеи до копчика. Одним ударом, особо не замахиваясь. А его рукоять, крепкая, гладкая, дубовая, тускло поблескивающая в неверном свете рыжих огненных саламандр, пляшущих и извивающихся в очаге, по толщине - что уж там говорить о прочности - превосходила его запястье. Рядом с этой рукоятью трактирная скамья, излюбленное оружие подвыпивших драчунов, казалась жалкой щепкой.
Пока Тило отвернулся проверить, как горит огонь в плавильной печи, Лайош специально встал рядом с молотом, и оказалось, что он немногим его выше. Сантиметров, может, на тридцать. Всего!
Поднять это орудие, понятное дело, было оч-чень и очень выше человеческих сил, даже самых замечательных и выдающихся.
И только пространство, отделяющее наковальню от стен кузницы, которое тот, кто ее строил, благоразумно и, как оказалось, дальновидно сделал достаточно большим, спасало здание от немедленного и хладнокровного разрушения, когда орудием размахивал голем.
Его удары, монотонные и ритмичные, не смолкали весь вечер. От них трясся пол. Когда Лайош только вошел, вернее, затравленно озираясь, скользнул в дом и захлопнул за собой дверь, он немедленно подумал, что смерть его подкралась незаметно оттуда, откуда не ждали, и если он услышит еще с десяток этих чудовищных шлепков металла о металл, его хватит удар. Однако ничего, выжил. И под конец даже почти перестал замечать, как вокруг громко – только удивлялся, каким невероятным, немыслимым образом сама наковальня еще уцелела и не скрылась, забитая в почву.
А потом Тило, помня о том, что они оба спешат, сказал:
- Хватит, Вахо. Можешь идти.
И огромная груда металла, зверски искореженных железных листов, каких-то штырей и винтов, которой рука неведомого творца придала отдаленное, но достаточно функциональное сходство с человеком, дочерна закопченная у горна, но идеально смазанная – сразу видна рука заботливого хозяина - тихо скрежеща и побрякивая, поставила молот у стены, где он сразу же словно прирос к полу так, что никакая сила не смогла бы его поднять, после чего покорно развернулась и вышла, неуклюже задев край специально расширенного в стороны и вверх дверного проема. Попрекать Вахо за такую неловкость было грешно. Он был очень и очень аккуратен. Обычно големы вообще рушили все, к чему прикасались. К тому же он идеально подходил для работы, которую выполнял – для него она была легка, и это было главное.
Рядом с ним Тило смотрелся еще меньше, чем был. Впрочем, он и рядом с Лайошем (совсем, между прочим, не похожим на быка) смотрелся меньше, чем был. Хотя меньше, пожалуй, было некуда.
Он вернулся, и на его лице, по которому невозможно было понять, стар кузнец или молод, потому что было в нем что-то, выглядящее одинаково и на пятнадцать, и на двадцать семь, и на сорок три, и на триста лет, блестели капельки пота. А ведь он не подходил к печи ближе чем на метр.
- Все отлично, - сообщил он, вытирая лоб рукавом рубашки. – Горит хорошо. Теперь остается только ждать.
- Долго? – полюбопытствовал Лайош со своего окна. Он не роптал, просто любопытствовал.
До этого они работали, много работали. Сначала растопили печь, чтобы она, не теряя времени, начинала нагреваться – для этого пришлось закинуть в топку, должно быть, целую тонну дров. Потом Тило на правах мастера велел ему с помощью молота и штуки, напоминающей металлический клин, расколоть черный невероятно твердый ком, что Лайош принес с собой. На словах это звучало гораздо проще, чем оказалось на самом деле. Он провозился битый час, прежде чем ком соблаговолил распасться на шесть неровных кусков, но Тило успокоил его, что такого количества вполне достаточно. Куски отправились в круглую металлическую посудину, а она, в свою очередь, с помощью специальной деревянной палки с крюком на конце – в уже вовсю дышащее жаром нутро печи. После этого Лайошу была на какое-то время дана полная свобода действий, и он, благодаря небеса за то, что сам не пошел в кузнецы, отправился на подоконник охлаждать руки об восхитительно ледяное стекло.
- Довольно-таки, - кивнул Тило. – Твой материал очень непростой. Я так давно с ним не работал, что боюсь, не забыл ли я, как вообще это делается. Я даже сначала не знал, в чем его плавить, - сказал он и тихо хихикнул в кулак. – Пришлось взять вольфрамовый тигель. Да и то я сомневаюсь, не расплавится ли он.
Лайош догадался, что есть в этой его фразе что-то смешное и сугубо профессиональное. Этакий кузнечный юмор.
- Ковка тут не подойдет? – спросил он, немного осведомленный в технике тех действ, с помощью которых люди в итоге получают разнообразные колюще-режущие предметы в качестве конечного продукта.
- Слишком необычная структура, - промолвил Тило и с сомнением покачал головой. – Метеоритное железо не похоже на сталь. Даже на медь не похоже. Оно очень твердое, слишком. Даже если мы раскалим его, как сталь или медь, все равно выковать что-то путное не хватит сил даже у Вахо. Этот металл податлив только в полностью расплавленном состоянии. Поэтому, - он неопределенно махнул рукой в сторону печи, - будем лить.
- Но его температура плавления очень высокая, - то ли возразил, то ли напомнил, в общем, сделал что-то бесполезное Лайош.
- Конечно, - согласился Тило. – Потому что ты нашел все, что не сгорело, входя в атмосферу, то есть чистый материал самого высокого качества. Он, считай, уже закален. И температура его плавления действительно выше, чем у какого-либо другого металла и лишь немногим ниже, чем у вольфрама. Зато в качестве компенсации усилий с помощью пары нехитрых трюков мы добьемся того, что когда он снова застынет, при температуре ниже двух тысяч градусов его не то что погнуть или сломать – даже поцарапать будет практически невозможно.
- У тебя чудесная печь, - сказал Лайош. – И мечи с ней выходят чудесные, если не сказать больше. Но почему бы тебе, например, не заменить ее ручным магом? Он нагревал бы все, что нужно, гораздо быстрее. И кормить его много не надо.
Тило поморщился.
- Быстрее-то быстрее, - ответил он. – Но магия… понимаешь, она противна самой природе вещей. В большинстве случаев за редкими исключениями вроде магов стихий. Магия очень сильно меняет структуру металла. Нет, конечно, готовый клинок можно заговорить для пущей прочности, или научить стрелу возвращаться по зову, это нормально и полезно, можно даже раскалить заготовку на огне, питающемся магией, хотя это в общем-то не принесет ровным счетом ничего, потому что такой огонь не отличается от того, что горит на обычном дереве, но вковывать магию внутрь нельзя. Это смерть для меча.
- Вковывать? – переспросил Лайош.
- Ну да. Ты должен знать, Ла, это ведь уже не первый твой меч. Это даже не первый твой меч, который кую я сам. Это не удивительно, твой Враг очень силен, но… возможно, я сделал ошибку, что не объяснил тебе раньше. Впрочем, это все равно ни на что не влияет, так что хотя бы за это я могу не чувствовать себя виноватым. Тебе наверняка было бы обидно проиграть из-за моей забывчивости...
Тило говорил и наливал воду в чайник.
«Хотя бы за это…»
Лайош, опустив глаза, поглаживал рукоять огромного черного молота и слушал. Тило поставил чайник на плиту. Его кузница была такой большой, что в тот конец, где они сидели, жар от плавильни совершенно не долетал, и, вероятно, поэтому в углу был устроен очаг.
Кроме него здесь было очень много чего. Например, кузнечный горн с огромными мехами и наковальня размером приблизительно с небольшую гору – такая не снилась и самым известным, самым мускулистым мастерам своего дела. Еще бы, ведь они в своей ограниченности и гордыне считают позором доверять молот голему. Как будто не знают, что величайшие из художников сами рисовали только глаза да руки, а все остальное оставляли своим ученикам. Да и у Воинов сейчас пошла мода – если меч выкован не самым великим из кузнецов, то все, пиши пропало, ты ноль без палочки, а не Воин. «Ах, смотрите, у меня меч от Гуччи с кристаллами Сваровски, и в каждом сидит дух…» Словно бабы базарные, право слово.
Утешало одно – все без исключения мужчины и женщины, когда-либо бравшие в руки нож, готовы отдать все, включая жизнь свою и чужую, да что там, душу готовы продать за меч, к которому хотя бы прикоснулся Тило, потому что его мечи не умели проигрывать, а их хозяева – умирать в бою.
А он скромно улыбался и со смехом качал головой: «Да что вы, что вы, не такой уж я и великий».
И даже денег не брал, если ему нравился клиент – только работал с «материалом за счет заказчика». Если клиент ему не нравился, рисовался, угрожал или кричал, или же Тило находил аргументы, объясняющие его желание иметь при себе холодное оружие, сомнительными, или происходило еще что-то похожее, Вахо просто провожал клиента до двери. А теперь, когда между их общим домом и домами других людей лежала широкая полоса территории, оккупированной жестоким и бдительным врагом, не приходилось делать даже этого.
На стене, перпендикулярной стене с дверью и параллельной стене с окном, были в каком-то никому не ведомом, но все же даже со стороны заметно идеальном порядке развешены инструменты. О предназначении некоторых из них, самых загадочных, Лайош уже и не пытался строить никаких предположений. Там были и разнокалиберные щипцы, и молоты всех возможных размеров (но, разумеется, даже самый большой из них сильно уступал в этом плане молоту Вахо), и какие-то приспособления, похожие на сверла, и еще десятки всяких штуковин. При взгляде на эту стенку у кузнецов от зависти темнело в глазах, а простым смертным приходили навязчивые ассоциации с экзорцистами, инквизиторами, пыточных дел мастерами и – почему-то – с очень хорошим, очень профессиональным стоматологом. Или хирургом. После этого никто уже не удивлялся тому, что у Тило нашелся тигель из очень дорогого и редкого вольфрама, при изготовлении которого точно без магии не обошлось.
Стена, углом примыкающая к предыдущей, почти целиком скрывалась за тяжелой занавесью, и Лайош, сколько времени он ни был вхож в этот гостеприимный дом, до сих пор не знал, что там.
Джошуа наверняка знал, подумалось ему.
«Твой Враг очень силен…»
Кузнецы всегда называют вещи своими именами.
- Прости, я отвлекся, - сказал Тило. - Я хотел рассказать тебе, что металл на самом деле очень трудно заговаривать. Раньше считалось, что это вообще невозможно. Он – не драгоценный камень, впитывающий магию, он слишком невосприимчив, слишком тверд. Это тоже вопрос структуры… Так уж заведено в природе. Но если расплавить его – неважно, медь ли, чугун ли, сталь или золото – на какое-то время, короткое время, он станет беззащитен. И можно будет делать с ним все, что хочешь.
Он потер переносицу.
- Он становится очень чуток. Очень восприимчив ко всему. К словам, к мыслям, к чувствам, даже к тем, в которых мы сами не отдаем себе отчета. Вахо голем. Он идеален в роли кузнеца, потому что если ты хочешь быть хорошим кузнецом, нужно уметь на какое-то время полностью отключать свою личность. Любое ее проявление может необратимо повлиять на оружие, если только ты не делаешь его для себя.
- Я слышал что-то такое, - кивнул Лайош, поднимая голову. – Что расплавленное и раскаленное железо чувствует намерения того, кто его кует.
- Не совсем намерения, - поправил его Тило. – Желания. Оно слышит лишь то, чего желаешь больше всего, слышит и запоминает, чтобы потом выполнить твое желание. Для меча есть только один бог – его кузнец, его хозяин. И кем бы он ни был, человеком ли, гномом ли, наивным мальчишкой, что жаждет славы и подвигов, или безумцем, мечтающим стать королем всего мира, и что бы он ни ковал, если он желает сильно, так сильно, как только может желать, металл сделает все, чтобы его желания исполнились. Он проведет своего господина через любой бой, вызволит из любой ловушки. И успокоится лишь тогда, когда будет достигнута цель. Мечу все равно, благие у тебя намерения или нет, он не Последний Судия, чтобы беспокоиться об этом. Он знает лишь силу твоего желания. Важно только то, что ты вковываешь внутрь меча, то, что ты делаешь его душой, и ничего больше.
Он замолчал, и с минуту в кузнице было бы тихо, если бы не уютное потрескивание дров, едва слышное гудение плавильной печи, потихоньку начинающей раскаляться докрасна, да дробный конский топот по камням снаружи. А потом Тило негромко сказал:
- Поэтому я всегда заставлял Героев ковать своими руками, даже если у нас отчаянно не хватало времени. Даже когда я сам еще мог…
Лайош хотел сказать ему: «Замолчи. Не нужно об этом», но понял, что это была запоздалая мера.
Чайник кипел. Тило пошел снимать его, и Лайош, глядя на его спину, очень ясно видел то, что уже давно знал – неестественно опущенное правое плечо, неподвижная, мучительно одеревеневшая выше локтя рука. И, хотя до сегодняшнего дня они не виделись очень долго, он мог точно сказать, что его друг еще может двигать пальцами, но и это стало получаться у него с каждым днем все хуже и хуже. И что он очень из-за этого горюет.
Для кузнеца потеря рук страшнее, чем для фотографа потеря глаз. В конце концов, без его фотографий никто не умрет.
- Не стыдись, - тихо сказал Лайош и поймал себя на том, что при всей своей ненависти к жалости, а в некоторых случаях – вроде этого – и к сочувствию не может заставить себя быть до конца равнодушным. – Ты никого не подвел.
Тило замер, и только его левая рука взлетела к предплечью правой, обвившись вокруг него пальцами.
- Да, - медленно проговорил он. – Я знаю, Ла. Знаю.
- Нет, - не согласился Лайош. – Ты не знаешь. Иначе бы ты не думал о себе так плохо. Ты не только никого не подвел, но и всех спас. Всех, кто тогда еще не был мертв. Без тебя мы бы никогда не отбили Хотару-эль, слышишь? Не без твоих мечей, хотя и в Хотару-эль в тот день они были прекрасны, а именно без тебя самого. Я же знаю, что тебе не плевать, ты не из тех, кому плевать. Если ты скажешь мне, что тебе стало все равно после того, что произошло, я ни за что тебе не поверю.
Тило посмотрел на него, хотел было сказать что-то, но тут же оборвал сам себя и задумчиво промолвил совсем другое:
- Битва при Хотару-эль… Славная была битва, если можно считать, что это означает примерно то же, что и безумная бойня, но только еще хуже.
- Так дело и обстоит, - подтвердил Лайош.
О, битва при Хотару-эль! Самый безобразный бой в самом красивом из городов, когда ослепительный мрамор, как в старых песнях менестрелей из тех, что поют королям, почернел от крови и копоти, когда пали башни и не спасли стены метровой толщины, потому что смерть пришла изнутри, а не извне.
Все случилось тогда, когда их Враг, заключенный в одном из городских застенков под присмотром многочисленной охраны, поверженный и безопасный, как они тогда думали, вдруг собрался с силами. И сбежал.
Точнее, нет, не так. Слово «сбежал» означает «исчез незаметно, тайком». Враг прорвался, и сказать, что он прорвался с боем, значило не сказать ничего. Он был один, совершенно один, в городе, где каждый лютой ненавистью его ненавидел, у него не было союзников, но Хотару-эль не помнила таких жертв. Им казалось тогда, что ни одна осада, ни один варварский набег не уничтожил столько людей, сколько убил он один. И еще долго после того, как все кончилось, по углам слышался шепот о демонах и сделке с дьяволом.
Лайош вспоминал о том страшном дне с неизбывным чувством жгучего стыда, потому что знал точно: он мог тогда все прекратить. Он, приехавший в Хотару-эль специально для того, чтобы увидеться с Врагом и, возможно, поговорить с ним, если получится, по-человечески, застал его в тюремном коридоре с окровавленным дрянным стражническим мечом в руках. Тогда на какую-то минуту у него было огромное, просто невероятно преимущество. Что могла сделать эта плохо сбалансированная железка против его прекрасного клинка, подобного стальной молнии? Он легко снес бы Врагу голову, и все бы кончилось и для них, и для… всех. Да, для всех. Но он замешкался. Он, остановленный какой-то безвольной слабостью, каким-то недопустимым порывом, промедлил всего несколько губительных секунд, и Враг проскользнул мимо него в арсенал, одарив торжествующей, довольной улыбкой. И, прежде чем Лайош опомнился и смог что-то предпринять, он завладел своим мечом. А после этого уже никакие силы не смогли бы его остановить.
Он сам доказал это на практике. И ни геометрии, ни физике не снилось столь убедительное доказательство. 
Наверное, Враг хотел не просто убраться подальше – о, его амбиции не стерпели бы такого невнимания к себе – а сделать что-нибудь более подлое. Например, добраться до короля и прикончить его, потом быстро короновать самого себя и без боя завладеть страной, которую пока – только пока - не удавалось захватить с боем.
В общем, как бы то ни было, он беспорядочно передвигался по городу, оставляя кровавый след и отбиваясь (тоже в одиночку) от встречающихся по переулкам вооруженных групп защитников города. А потом, в самый разгар веселья, как и всегда, пришел Гай.
По идее, он должен был всех спасти. Хотя он никогда не был Героем, он всегда приходил и всех спасал, даже когда сам Лайош был бессилен. Но на этот раз что-то у него не получилось.
Тило появился на городской стене как раз в тот момент, когда Враг – их общий Враг – вытаскивал свой меч из грудной клетки его брата.
Позже выяснилось, что они оба, Гай и Тило, проездом находились рядом, в милой деревушке Элани. Гай зачем-то отправился в город, оставив Тило дожидаться его, но тот дожидаться не стал. Наверное, почувствовал что-то. Они ведь, кузнецы и кошки, всегда так.
Наверное, тогда Тило думал, что действительно может чем-то помочь. Впрочем, он не очень сильно ошибся.
Воспоминания Лайоша о тогдашних событиях были больше похожи на дурной сон, быстрый, сумбурный и нескончаемый, нежели на воспоминания, но реакцию Тило на то, что он увидел, когда пришел, он помнил ясно.
Сначала он, бледный, как бумага, застыл статуей и просто смотрел на убийцу широко раскрытыми глазами. А потом, задыхаясь, очень тихо и отрывисто сказал: «Джош, да как… к-как ты мог?», вдруг шагнул вперед и ударил Врага по лицу. По-женски, ладонью, не кулаком, так что получилось звонко, но ненависти в этом ударе было больше, чем мог вместить человеческий разум.
Тило, безоружный, беззащитный, был до сих пор жив только потому, что Враг не ожидал от него такого.
Пока он стоял и пытался понять, что именно посмел сделать этот жалкий мальчишка, даже не думая поднимать меч, Тило улыбнулся Лайошу, по-дружески взял Врага за плечи и спиной вперед шагнул за край стены.
Они падали вместе. Даже если бы Тило умер, он не разжал бы своей железной хватки и не отпустил бы Врага. Высоту стены можно было приравнять к семи этажам обычного дома. Внизу был деревянный навес, который они пробили, и булыжная мостовая.
Когда Лайош, не помня себя от ужасных предчувствий, буквально слетел вниз, место их падения уже окружили вооруженные люди. Там были обломки и кровь, а Враг стоял. Он еще мог стоять. Это и в самом деле было ненормально. Он просто физически не мог уцелеть настолько, чтобы сбежать.
Но он сбежал. Куда-то прочь от города, в леса. Почему-то его никто не стал останавливать, хотя у него – вот просто так, на взгляд – в двух местах была сломана рука, да и без сотрясения мозга, не говоря уже о травмах внутренних органов, он вряд ли смог бы отделаться. Впрочем, никому бы и в голову не пришло никого винить за оправданный страх.
Тило повезло меньше. У него было в куски раздроблено плечо, сломаны запястье и два или три ребра, не говоря уже о таких мелочах, как пальцы и переносица. Он выжил каким-то чудом, попав к очень опытным травникам, заинтересованным вообще в его дальнейшей судьбе и в частности в том, будет ли она вообще, или что-то вроде того. Лайош не знал – тогда он уже отправился в погоню за Врагом, хотя бросать Тило ему совсем не хотелось, и не смог, как мечтал, дождаться того момента, когда жизнь кузнеца будет вне опасности, и накричать на него, назвать чертовым идиотом и, возможно, даже побить. Чтобы больше неповадно было пытаться умереть.
Известие о том, что Хотару-эль пала, нашло его в пути. Враг сумел сбить его со следа. Лайош был уверен в том, что скоро нагонит его, а тот ушел в сторону, вернулся с армией и занял столицу, да и все вокруг нее тоже.
Естественно, он смог это сделать. Ведь Лайоша он увел достаточно далеко, Гай, его же стараниями, был мертв, а все остальные Воины не стоили – да и, по правде говоря, до сих пор не стоят – и ломаного гроша.
Наверное, для Тило именно это было самым обидным.
Ну, кроме того, что он все-таки остался в живых, конечно. 
Он разливал воду по чашкам, на дне которых уже терпеливо ждали горки мелко нарезанных сухих стеблей. От кипятка поднимался пар, и аромат мелиссы, чабреца и имбиря смешивался с запахом плавящегося метеорита.
- Мне все-таки повезло больше, чем Гаю, - сказал он. – Хотя я ведь не сделал ничего особенно отважного. Скорее даже наоборот…
Лайош ждал этих слов.
- Ты дурак, кузнец, - с некоторой горечью заявил он, просто для того, чтобы душу отвести.
- Хотару-эль, - сказал Тило – просто напомнила мне, что я именно кузнец, а не воин. Ни с большой буквы, ни с маленькой.
- Тебе и не надо им быть, - заметил Лайош.
- Знаешь, - вдруг вспомнил Тило - а ведь он умно поступил, когда, убегая, все-таки забрал меч. Невероятно умно. Другого такого ему уже никто не сделал бы. И даже если бы он нашел где-нибудь другой меч Героя, он ничего не смог бы сделать, потому что металл помнил бы только чужое желание. Именно поэтому твой ему не пригодится… Скорее наоборот. Не понимаю, зачем он его взял.
- Известное дело, зачем - хмыкнул Лайош. – чтобы у меня его не было. Но лучше скажи мне вот что, - предложил он, зябко ежась и выглядывая в темноту за окном. Ему хотелось сменить тему. – А как же все эти мечи, которые наследуют? Вроде того, что нужно вытягивать из камня. Если ты говоришь, что каждый меч – индивидуальность, почему тогда любой, кто его ни возьмет, добьется успеха?
- Здесь вся штука не в том, добьется он или не добьется, - пояснил Тило, подходя и протягивая одну из чашек ему. – А в том, в какой области он будет делать успехи. Здесь получается так, что не меч выполняет желание Воина, а Воин – желание меча. Им рубились десятки человек, он очень многое видел и делал, а значит, накапливал энергию, впитывал сходные желания, пока не стал достаточно силен, чтобы заражать этими желаниями любого, кто возьмет его в руки.
- Но обычно герои с такими мечами делают именно то, что нужно делать, - заметил Лайош.
- Ну да. Именно то, что нужно на тот момент. Это можно объяснить логически. Обычно к наследуемым мечам прибегают в случае, когда враг очень силен и опасен. Какой-нибудь темный Маг, скажем, или великий Воин. Он делает зло. А меч с самого первого своего хозяина – ведь появляются они именно во время войны – жаждет только одного – убить врага, любого. Вот и получается, что если он попадает в руки к хорошим - зло побеждено.
- А если к плохим? – зачем-то спросил Лайош.
- Не знаю, - отозвался Тило. – Пока не попадал. Боги уберегли.
Он поставил свою нетронутую чашку на подоконник и, направляясь к занавеси на стене, сказал:
- Но знаешь, вообще я не поклонник наследуемых мечей. И я никаким образом не поддерживаю мечи, созданные с целью уничтожения ради уничтожения. Поэтому я и стал кузнецом для Героев. Моим оружием, знаешь ли, редко убивают. Десяток раз в сравнении с тысячью, павших от меча простого солдата… Нет, мне положительно больше нравится ковать для Героев. После смерти очередного тирана я могу утешить себя тем, что рано или поздно это нужно было сделать, и все. Сейчас в ходу те грубые и простые игрушки для Воинов, что способны впитывать только самое прямое, самое сильное желание и слепо идти напролом. Но настоящее оружие, то, в которое я с детства так влюблен, совсем другое.
Он взялся за край занавеси и с легкой улыбкой предложил:
- Ну что, хочешь увидеть то, что немногим дано видеть?
У Лайоша загорелись глаза.
- Он еще спрашивает! – с жаром отозвался он, уже догадываясь, что его ждет, и предвкушая что-то очень важное.
Тило засмеялся и отдернул ткань в сторону. Не всю, только край. Лайош увидел несколько рукоятей, уходящих за ткань, длинное древко и нечто в невероятно длинных, словно сделанных для человека двухметрового роста. ослепительно белых ножнах с серебристо-серым узором из переплетающихся насечек.
Кузнец снял нечто со стены и представил его, держа в руках очень бережно и нежно, словно что-то ужасно драгоценное:
- Это Нётт-линг, - сказал он, и в его голосе на миг проступило что-то очень теплое. - Один из моих самых любимых, хотя мне и нехорошо отдавать кому-то предпочтение. Сделан… для чего угодно, но не для убийства точно.
Он потянул за резную серебряную рукоять с навершием в виде светлой птицы с раскрытыми крыльями – одноручник, машинально отметил Лайош, во все глаза глядя на чудо – и клинок очень легко, почти бесшумно, с едва различимым «ллинг…» на два пальца выскользнул из ножен.
Он сверкал, как снег на вершине горы в ясный холодный день. И еще он был невообразимо прекрасен.
- Им можно пугать издали, потому что одна мысль о том, что случится, когда его вынут из ножен, способна лишить сна, - продолжал Тило, с любовью проводя пальцем по идеально гладкой, отполированной до зеркального блеска стали. – Но еще удобнее использовать его как трость. Он очень мудр, очень чист и невероятно стар. Настолько, что сам выбирает себе хозяина и не пойдет в руки кому попало.
- Твоя работа? – почти шепотом спросил Лайош.
- Что ты, глупый. Моим мечам еще предстоит стать легендой, а этот – сам легенда во плоти. У него был всего один хозяин. Ты представляешь? Всего один. Но он настолько живой, какими другим и не снилось быть после того, как ими порубится полтора десятка Воинов. И знаешь, как он у меня оказался? Мне его передали после смерти его хозяина, потому что больше никто не мог провести с ним поблизости больше суток. Раньше надеялся, что, когда все это безумие с нашим Врагом кончится, он перестанет скорбеть, и я смогу вернуть его в монастырь Тину-Аэр, так что он всегда будет рядом, если все-таки найдется еще один, кто подойдет ему… Кого он захочет видеть рядом с собой. Однако я уже не знаю. Это так далеко. Да и эти горы…
- Я помогу тебе, - пообещал Лайош. – Я помогу тебе, если ты не будешь справляться, Тило. Ты всегда можешь позвать меня.
- Я и не сомневался, кара Ла. Спасибо.
Он улыбнулся ему, вернул Нётт-линг на стену и взял вместо него тот самый предмет с длинным красным древком, украшенным резьбой, узором из листьев и фигурок зверей. Разглядывая ее, Лайош почему-то подумал, что для общей картины здесь не хватает пестрых перьев. Предмет оказался копьем, копьем из желтоватого металла с широким, зазубренным наконечником, и Тило держал его очень осторожно, одними пальцами и на едва вытянутых руках.
- Тоже очень интересная штука, - сообщил он. – Может быть, даже старше, и по силе, без сомнения, нисколько не уступает. Ну что, знакомо выглядит? Ведь наверняка ты в курсе, что это.
- Не могу вспомнить, - признался Лайош.
- Это копье Охотников, - раскрыл интригу Тило. – То самое.
- Ого. Даже то самое.
- Именно. Хочешь подержать? – невинно предложил кузнец, и Лайошу показалось, что в его улыбке мелькнула искра лукавства.
Однако он этим не озаботился, потому что естественная для мужчин тяга к большим игрушкам, к которым относилось и то самое копье Охотников – о нем он, разумеется, слышал, и не раз, и много всего, даже самого невероятного - одержала верх над желанием о чем-либо думать.
Он закивал, и Тило передал копье, которое Лайош тут же недолго думая радостно цапнул обеими руками. Древко словно само легло ему в ладони.
… Пахло Зверем.
Кровью, потом, шерстью.
Вокруг было темно и мокро. Возможно, это был лес, возможно, подземелье. Лайош не знал. Он знал только, что Зверь рядом. Что скоро на него понесется тонна клыков, когтей и шерсти.
Он оглядывался, сжимая копье в руках. Можно было бы сказать, что он делал это так, будто бы от копья зависела его жизнь, потому что она и в самом деле зависела от копья.
У него были идеальные зрение, обоняние и слух. Он слышал каждый шорох в темноте и знал, что скоро придет время, а когда оно придет, медлить будет нельзя. Это Танец, знакомый и Охотникам, и Героям – Танец, из которого нельзя выйти, если однажды начал, Танец, в конце которого остается кто-то один, и еще неизвестно, кто останется, а кто упадет.
Что-то хрустнуло сбоку. Он резко повернулся. Он двигался безупречно быстро, но все равно опоздал.
Сначала он увидел два горящих безумием загнанного хищника глаза, на какую-то упоительную, бесконечную долю секунды их взгляды встретились, а потом Зверь прыгнул из темноты, прижал его к земле…
Лайош не почувствовал боли, которой обычно сопровождается смерть. Вместо нее был запах имбиря.
Их Танец кончился.
- Н-ничего себе, - только и выговорил он, отдавая копье обратно.
- Видел бы ты сейчас свое лицо, - весело фыркнул Тило, вешая копье на место. – И ведь это еще цветочки. Вот был бы ты Охотником…
Лайошу даже представить было страшно, что бы он увидел, будь он Охотником, а не Героем.
- Оно тоже ждет своего часа. И честь передать его одному из Охотников досталась лично мне. Что ж, я думаю, это будет нескоро. Еще не рожден тот самый Зверь. Но все же…
  Занавеска снова задернулась, словно закрылась дверь в другой мир, однако того, что увидел Лайош, ему хватило бы на всю жизнь. Эх, хорошо иметь друга-великого кузнеца.
Но все-таки интересно, Джошуа видел все?
Просто у него рука не поднялась что-то украсть. Зато хватило хладнокровия и подлости вот так просто вечерком зайти к Гаю и попросить его: «Слушай, друг, а сделай мне меч».
- Такие вещи имеют свой характер. Они как раз не подчиняют. Они находят душу, желающую того же, что и они – всего одну из тысячи или даже больше. Потому что столь неуклюжее орудие, как человек, сам не знающий, чего хочет он, а чего его оружие, им не нужно. А есть еще молот, и это уже совсем отдельная тема.
- Молот? – не понял Лайош.
- Именно. Кузнечный молот. Среди предметов из металла, не только оружия, но и всякой утвари, он пользуется наибольшей властью, ибо именно он решает, чем железу быть – мечом, подковой или еще одним молотом.
Тило приблизился к наковальне и принялся внимательно оглядывать лежащую на ней заготовку. Это было что-то широкое, как топор, и длинное, словно меч. Наверное, двуручный палаш из тех, что должны быть выше своих обладателей, догадался Лайош. Как-то раз он видел мальчишку лет семнадцати, очень ловко размахивающего похожим. Из него выйдет хороший Воин, не подчиняющийся законам физики. Что ж, миру нужны и такие.
- Он почти готов, - поделился кузнец своими наблюдениями. – Осталось только заточить и добавить рукоять. Это самое легкое. Вахо сделал его почти полностью сам. Он не может закончить только потому, что его руки не приспособлены для мелкой моторики. А это наше упущение, не его. Не знаю, почему все говорят, будто големы не могут учиться.
- Да я вообще надивиться на него не могу. Вахо даст фору любому деревенскому кузнецу, а эти ребята тоже не лыком шиты. А он ведь не подковы клепает, а мечи. Все-таки тонкая работа. И где ты взял такого?
- Гай сделал его для меня, когда я был еще слишком мал, чтобы поднять нормальный молот. Он часто говорил, что сразу увидел во мне талант оружейника, больший, чем его, и не хотел упускать время - Тило тихо усмехнулся. - Мы не стали его уничтожать – вдруг пригодится, И, как видишь, пригодился.
- Когда ты вообще начал ковать? – задал Лайош вопрос, интересовавший его уже давно. – Сколько я себя помню, ты ковал все время. Ты был вот таким мальчиком, - он показал уровень на высоте примерно метра над полом – и все равно все вокруг удивлялись, какие хорошие замки и петли ты делаешь. Гай тоже, конечно, работал тут, но меньше и реже, хотя он был старше.
Он часто вспоминал, как раньше, в далекие мирные времена, они втроем – он, Тило и Джош – сидели здесь, в этой самой кузнице, где тогда ему – не то что теперь – был знаком каждый уголок и название каждого инструмента, ждали возвращения Гая, пили чай, и те, кто приходил сюда за чем-то железным, каждый раз удивлялись: «какой маленький кузнец!». Время бежало, прошло десять лет, Тило начал делать мечи вместо чайников, к нему приезжали Воины и даже Герои, но слова, слетающие с губ посетителей против их воли, оставались неизменными. И, наверное, такими же останутся навсегда. Может быть, даже переживут их обоих.
- М-м, - задумался Тило. – Лет, наверное, с одиннадцати или около того. Правда, я тогда этим серьезно не занимался, а как сейчас – если ковать, то что-нибудь по мелочи или телом Вахо… Ощущение, ты знаешь, не из приятных, - сообщил он и поежился. – Когда твои руки сделаны из железа, и ты не можешь поворачивать голову – это совсем не здорово. К тому же его сознание…
- У Вахо есть сознание? – удивился Лайош. – Он же голем.
- Голем, - согласился Тило. – Однако сознание у него точно есть. Во всяком случае, что-то похожее. И иногда становится жутковато. Но в общем работать можно, - подвел он итог. – Хотя я все равно не знаю, что буду делать, когда совсем потеряю возможность действовать правой рукой, - признался он, отведя взгляд. – В быту переучиться на левую, ну, чтобы писать там и для всяких других мелочей, было достаточно легко, но работать ей я не смогу… Уже проверено.
Для него все вокруг мелочи, подумал Лайош, все, что не относится к работе. А еще он заботится о судьбе каждого из меча больше, чем иной родитель беспокоится о будущем своего ребенка. И знает все до последнего по именам, историям и хозяевам. Что ж, хорошее мировоззрение. В самый раз для того, кто делает свое дело без малейшего преувеличения лучше всех. Наверное, если ты знаешь, что чувствует сталь, ты просто не можешь быть плохим кузнецом…
- А ты не думал о том, чтобы взять ученика? – предложил он. – Это бы тебе вполне подошло.
- Где его найти? Ведь вокруг одни враги.
Он помолчал немного и добавил:
- К тому же в наше время так мало людей, не считающих разговор с кухонным ножом чистой воды безумием…
После этого они почему-то разговаривали очень мало. Лайош вспомнил про чай, уже почти остывший, и пил его, вдыхая слабеющую мелиссу, Тило занимался формой для его будущего меча – она, длинная и довольно узкая, была сделана из смеси глины с песком, и Лайош никак не мог вообразить, что от немыслимого жара она тут же не рассыплется на кусочки. Однако кузнец, разумеется, знал, что делал. За окном мирно текла густая, черная ночь.
Наверное, там было очень холодно, и Лайош поблагодарил небо, что хотя бы одну ночь он может не спать в мокрых от росы кустах.
Уже ближе к утру Тило сходил за своим железным помощником – интересно, Гефест рядом со своими подмастерьями смотрелся так же забавно? - и поручил ему вынуть тигель из печи, настолько горячей, что никто, кроме голема, не смог бы подойти к ней без вреда для себя. Лайош наблюдал за всем этим со стороны. Помочь он ничем не мог, а путаться под ногами не хотелось.
Вахо вылил расплавленное железо в форму. Оно сияло так ярко, как и подобает светить звезде.
Что было дальше, Лайош не помнил, потому что заснул. Если бы его тело спросило у него разрешения, он не согласился бы. Ему было бездумно интересно, что же произойдет дальше. Но он добрых трое суток не смыкал глаз, пробираясь по земле, где любой встречный мог ощутимо приблизить его смерть, причем по большей части делал это холодными, темными и ненастными ночами, а теперь опасность исчезла, вокруг него стояли тепло и тишина, значит, можно было и отдохнуть, это разумно – так рассудил его мозг.
Кажется, он видел сон.
И в его сне было предвкушение Танца.
Когда Лайош снова открыл глаза и поднял голову с оконной рамы, на улице было темно, и сначала он не смог сообразить, темно там все еще или снова. Вероятно, было снова, потому что комната освободилась от громады Вахо, а Тило, сидящий на краю наковальни, коротко пожелал:
- Здравствуй, Ла.
Таким нехитрым оборотом он заменил «доброе утро», потому что утро Лайош безнадежно проспал.
Он потянулся, повел плечами, подивившись, как хорошо можно выспаться на дружеском подоконнике, хотел было ответить и вдруг увидел.
На верстаке, идеально чистом (что в целом не свойственно для верстаков), лежало то, ради чего и в самом деле не жалко было продать душу.
Идеально прямой. Ужасно острый. С крестообразным эфесом, загнутым к лезвию и похожим на два кривых плоских когтя. С полутораручной рукоятью, позволяющей вести бой хоть на ходулях, увенчанной простым навершием в виде приплюснутого слегка вытянутого ромба, усеченного с одного конца. Блестящий, как нефть, и совершенно черный, черный от кончика лезвия, плавно расширяющегося к основанию, до крайней точки рукояти, отлитых в одной и той же форме без единого шва, без единого места соединения.
- Это, конечно, не Экскалибур, закаленный в дыхании последнего из драконов, - сказал Тило, словно оправдываясь – но, я думаю, и звезда достаточно хороша… Даже более чем хороша именно для такого меча, что нужен тебе. В общем, это… самое лучшее из всего, что я когда-либо делал.
Лайош немного посидел неподвижно, неслышно спрыгнул на пол и медленно, очень медленно подошел к столу. Потом так же медленно и осторожно протянул руку. Нет, это сон. Сейчас он захочет его коснуться, и все исчезнет. Так всегда бывает, потому что это сон.
Ничего не исчезло. Металл был гладким и холодным на ощупь. Лайош, замирая от благоговения, страха и счастья, поднял клинок – свой клинок - и почувствовал, что для его рук он почти ничего не весит, потому что неотделим от них.
Он вдохнул, потом выдохнул, потом снова вдохнул. Попробовал ногтем острие. Провел по всей длине лезвия, лежащего плашмя, ладонью. Закрыл глаза и потерся об него щекой.
- Рюнён перед тобой суть одноглазая резчица по жести, кузнец, - с чувством сказал он.
Тот слабо улыбнулся, и Лайош вдруг заметил, что он бледен, а под его усталыми глазами пролегли тени.
Он работал почти сутки без перерыва, и никому, кроме него самого, неизвестно, сколько сил он потратил на эту работу.
Что ж.
Даже на вид. Даже на запах. Даже на ощупь, всего на одно касание. Оно, безусловно, стоило того. Оно стоило гораздо больше.
- Ну что, твой? – просто спросил Тило.
Лайош кивнул. Он был не в силах выпустить меч из рук.
Ему даже не нужно было давать имя. Он и без того не был обычной железкой, которую берешь за один конец, а другим тыкаешь во врага.
- Значит, я все-таки не зря шел за этой звездой на край света, - сказал Лайош. – Через горы Тину-Аэр и через Большой лес, дорожа каждым днем, загоняя лошадей. Он мой. Это подходит, Тило. Хотя никакое серебро уже не возьмет ту тварь, на которую охотимся мы с тобой, это подходит.
- Это хорошо, - кивнул кузнец. В его голосе звучало удовлетворение.
Он больше не улыбался.
И вдруг спросил:
- Ты ведь хочешь убить его, так?
- Да, - ответил Лайош. – Я хочу убить его.
- Хорошо, - спокойно сказал мастер. – Это очень хорошо, потому что иначе мне вообще нельзя было бы касаться этого меча.
- Это твоя месть? – осведомился Лайош.
О, утверждать, что настоящий мужчина выше мести и приводить цитаты из Библии он стал бы в самую последнюю очередь.
Скорее, он вспомнил бы, что месть – блюдо, которое следует подавать холодным или что-нибудь в том же духе.
Тило имел полное право мстить. Более того, он имел намерение мстить и возможность мстить. А значит, месть свершится. И это случится скорее рано, нежели поздно.
- Да, - сказал он. – Око за око. Брат за брата.
- Тогда получается, - тихо отозвался Лайош, поглаживая пальцем острый край своей звезды – что ты мстишь мне, а не ему.
- Мстят обычно тому, кто в конце концов останется в живых.
Они помолчали.
- Как хорошо, что ты не мой враг, Тило. Я бы тебя боялся.
- И правильно делал бы, кара Ла.
Наступало время уходить.
Лайошу не хотелось вот так вот убегать сейчас, в торжественный и противоречивый момент, когда надо было еще поблагодарить кузнеца за то, что он сотворил невозможное и волшебное, попросить прощения за то, что он снова остается совершенно один, отойти от состояния эйфории, в конце концов. Но время не терпело, и что-то словно толкнуло его и шепнуло в его голове: «Ну же, что ты здесь делаешь до сих пор?»
Лайош послушался его и сказал:
- Мне пора. Сейчас ночь, то есть самое время делать ноги, и я не хочу терять времени.
- Хорошо, - кивнул Тило. – Иди. Я уверен, ты сможешь добраться до наших без особых приключений. Этот меч… Чтобы не хвалить себя, скажу только, что с ним от руки простого солдата или охранника ты не умрешь. Так что сможешь привыкнуть к нему еще по дороге. Охотников тоже можно не бояться, хотя теперь они тоже не на нашей стороне. Но вот с нашим Врагом… я не знаю, как там получится. Его меч ковал Гай, и, если только я не стал немного лучше, чем он, то…
- Разумеется, стал, - уверенно заявил Лайош. – Ты лучше всех, кузнец. Даже не сомневайся.
Тило проводил его до двери и, уже стоя в проеме, ярко освещенном сзади, попросил, кусая губы:
- Перед тем, как… В общем, когда вы… когда вы встретитесь, скажи Джошу, что я… В общем, неважно, - он мотнул взлохмаченной головой. - Забудь.
Лайош оставил это без комментариев, догадываясь, что сейчас творится в этой темноволосой голове, и велел лишь:
- Не высовывайся. Просто не ищи неприятностей, слышишь? А я быстро разберусь там и вернусь освобождать нашу страну. Я не хочу, чтобы ты простаивал без работы из-за этих дурацких патрулей на дорогах. Да и наши ребята уже стонут, что соскучились по тебе.
Он отлично знал, что уехать отсюда кузнец не мог, и даже знал, почему. Ни один мастер в здравом уме не бросит свои инструменты, иначе восстанавливать весь набор придется не один год. А ведь у Тило есть еще и голем, а такого не спрячешь, но и оставить его здесь нельзя. А оставлять на территории врага самого Тило еще хоть сколько-то долго Лайош не хотел.
- Я в своей жизни не видел Танца красивее, - сказал мастер. - Я думал, что это Танец Гая, или мой, или чей угодно, но я даже подумать не мог, что…
Он прямо посмотрел на него и неожиданно весело улыбнулся.
- Постарайся закончить его так же красиво, как и начал, кара Ла. Что бы и как у вас там ни было.
Это было лучшее пожелание.
И ему суждено было сбыться.
Он уже давно оплакал Джошуа. А значит, теперь чувств не останется. Не останется огромных армий, магии, обманов и нечестных приемов. Будет только Танец, Танец и они вдвоем.
И уже сразу ясно, кто останется в конце, а кто упадет.
Потому что как бы сильно ни было желание Врага, оно не сможет победить желание Тило вместе с его собственным желанием, как простая сталь не может спорить со звездой.
Что ж. Он убьет его красиво… только в память об их прошлой дружбе, большой и светлой. Только в память о чести, которую Враг потерял в Хотару-эль, убив кузнеца его же мечом.
Никто, слышите, никто на всей этой земле не смеет обижать лучшего в мире мастера.
Меч висел у Лайоша на бедре. Иногда он не мог удержаться, опускал руку и под плащом касался рукояти кончиками пальцев.
По какой-то непонятной причине ему казалось, что прошлой ночью, или, может быть, сегодня днем произошло что-то очень важное, и теперь он сможет жить вечно, если сам того захочет.
И этой Звезде суждено освещать его путь, отныне и вовеки.
24 октября 2010 года
Северодвинск
Машино кресло – диван – Машино кресло

Отредактировано Haggson (2010-12-24 14:35:48)

0

5

Ну, и пару стихов на десерт. Не поэт я, но что поделать...

В мире страсти, науки и бедствий
Лишь узоры рисунков созвездий
Не меняются. Время - вода.

Волны трав и холмы, небо выше.
Камни, скалы. Ты разве не слышал
О Бессмертных, что были всегда?

Непорочность обветренных лилий.
Та, кого небеса наградили
Слишком ясной холодной душой.

Верно, ей, как и всем, что едва ли
Теплоту или ненависть знали,
Не так страшно остаться одной.

И попробуй теперь разгляди-ка
Истину с белокожего лика
Через вечность несказанных фраз.

Невысокая хрупкая леди.
Под короткими прядями меди
Бесконечные омуты глаз.

Синий плащ и зрачки цвета стали.
"Представляешь, как крылья устали
Вечно резать волну облаков?"

Здесь не гордость, не вызов во взгляде.
"Иногда... ты мечтаешь о яде.
Что ж, закон нашей жизни таков."

Все когда-то окажется "небыль".
Что там раньше - земля или небо?
Уж начало забыто давно.

Мою Ясную годы минуют,
И не мертвую, и не живую -
Ее старше лишь солнце одно.

Не гляди так - она не печальна.
Это истиной было начальной:
Мою Ясную обойдет смерть.

Что ей слезы, несчастья и войны?
Ведь глаза эти так же спокойно
Могут Вечности в очи смотреть.

Время - тоже соперник двуличный.
Слишком долго. Теперь нет различий
Для таких между "завтра" с "вчера".

Есть ли то, над чем время не властно?
Вечно юно лицо моей Ясной
И душа ее вечно стара.

---

К перрону слетались птицы - маленькие, большие.
Перрон обступали ночи из тех, что я так любил.
К перрону сходились люди, они в дорогу спешили,
Сегодня идешь вместе с ними и ты, мой Азраил.
На улицах ты неузнан, в больших городах незаметен.
Тебя уже не боятся - покорно просят: "Возьми".
Ты не был ни правым, ни левым на чертовом этом свете.
Ах, я тебя заждался. Опаздываешь, мон ами?
Ты так прелестно растрепан, бегом догонявший поезд
Из тех, что куда-то должен тебя унести. И нас.
Ты - как все эти люди. Рубашка, рюкзак и пояс,
И русые пряди челки решеткою поверх глаз.
Я первым подам тебе руку (не думай, что я не помнил!),
Нам в поезд помогут забраться среди дверей и перил...
Я что-то успел, ты веришь? И кажется, даже понял,
Какое ты все-таки чудо, милый мой Азраил.
И нас уведет куда-то от разговоров и смеха,
Останется за спиною житейская круговерть...
А знаешь, все-таки здорово, что ты наконец приехал.
Ты - мой персональный Ангел. И мой персональный Смерть.

---

Ты веришь, что где-то осталась другая земля?
Чудесная, тихая, словно подарок от бога.
Ты веришь, что есть до сих пор в эти земли дорога,
К стволам и траве, и к ручьям, что ясней хрусталя?

Там жизнь не задушена глупой мирской суетой,
Нет пыли и шума, и дымных гремящих машин...
Ведь, как остроухие, верно, ты ищешь тиши.
Скажи, ма ами, ты ведь хочешь, наверно, со мной?

Наверное, хочешь. Там запах коры и хвои,
И вышелест листьев, как отзвук забытых наречий...
Там небо светлеет - наверно, рассвет недалече,
И ясны ручьи, как усталые очи твои.

Ты ступишь хозяином в пятнышки тени листов,
Как будто явился на свет, чтобы быть всемогущим.
Тебя ведь пленил этот ветер, меж веток снующий,
И солнечный свет в безмятежных струях облаков.

Не думай о том, как обратно, в твой город - опять.
Ведь там, как всегда - кто заденет, а кто пройдет мимо...
Не лги - твое сердце, конечно, как все, уязвимо.
И даже тебе все же надо порой отдыхать.

Скажи-ка мне честно, зачем же тебе, светоч мой,
Доказывать право на жизнь, принадлежность к короне?
Пока ты со мной, в этом мире никто нас не тронет.
Не бойся, ведь есть еще время. Идем же со мной.

Мы знаем, что где-то осталась другая земля,
Чудесная, тихая, словно подарок от бога.
Мы верим, что есть до сих пор в эти земли дорога,
К стволам и траве, и к ручьям, что ясней хрусталя.

0

6

Новейший стих, прямо с конвейера. Написан только сегодня.

Мерцая, огоньки с небес
Стремятся к звездам в глубине
Земных озер, где берега
Людских шагов не слышали.
Бог для тебя, о Лориэнь,
Не создал ни границ, ни стен
Там, над вершинами в снегах,
Над лесом и над крышами.
Тебе меня не обмануть:
Где твоей лодки лежит путь
И как из ста узнать ее
Я знаю по наитию.
А бездна звездная без дна
Чиста, темна и холодна,
И под веслом твоим поет
Поток волны невидимой.
Увы, мне там уж не бывать,
Где гладь небес как моря гладь,
Где царствует прозрачный мрак
В ночь полного безветрия.
Пока дожди асфальт долбят,
Мне горько вспоминать тебя,
Мой милый друг, мой лучший враг,
Волшебница бессмертная.
Что ж, жаловаться не дано,
Из двух одно - всегда одно,
А эта ночь, твоя вуаль,
Меня лишила разума.
Ты надо мной смеешься лишь,
Но, видя скорбь в глазах твоих,
Я понимаю: тебе жаль
Меня, к земле привязана.
Обыденность. Ну что ж, стерплю.
В толпе все тот же серый люд.
Да будет так - закон таков,
Быть переставший новостью.
Но стоит мне поднять глаза,
И в темных гулких небесах
Среди созвездий и ветров
Увижу я ладью твою.
И по земле, о Лориэнь,
Змеей скользит бесшумно тень,
Она средь алых облаков
Плывет бесплотным призраком.
Теперь, когда я не с тобой,
Под вечер по пути домой
Средь тишины я слышу зов -
Да, зов пути неблизкого.
Но знай же, скоро будет нам
Момент расчесться по счетам,
Скользнуть закатному лучу
По сердцу, льдом заросшему.
И мы уйдем, о Лориэнь,
Рука к руке, плечом к плечу,
Оставив на снегу лишь тень,
Оставив в прошлом прошлое.

Отредактировано Haggson (2010-12-24 14:36:30)

+1

7

Как я уже сегодня тебе говорил, здорово))) И слушать, и читать.

0

8

Новенькое, с иголочки.
Написано на черновик вчера в темной ванной (о господи, я уже стал потихоньку забывать, что такое вдохновение и что оно имеет обыкновение [это рифма невольная] подкрадываться, как писец, незаметно), на чистовик - только-только сейчас, поэтому если где-то что-то косо, а это не исключено, скажите мне и все будет ок.
Фух. Горжусь собой за рифму к слову мир, не являющуюся существительным)
Эксперименты со стихотворным размером и вообще положением строчек в пространстве продолжаются, но вроде глаза сломать сложно, так что я спокоен.
И это стопудово можно спеть, то есть цель выполнена и беззвучным Лойя при виде красивого рассвета точно не останется.
Наслаждайтесь.
Атата, что такое? Конечно, цель достигнута, а не выполнена, заметил только после отправки.

Здравствуй, огненный Бог!
Засияет восток
Белым светом Твоей колесницы.
Что, сестренка, нам спорить с судьбой?
Это наша с тобой
Бесконечная тяжба.
Нам с тобой не аукнутся наши святые дела.
Но пылает рассвет,
И в далекой Касме
Трубы воют протяжно.
Бьются колокола,
Наша смерть умерла,
И, конечно, для нас льется эта смола
На костер инквизиции.

Мы наказаны Солнцем. О Солнце, за что нам немилость твоя?
Мы не знаем, но носим ее гордо, словно награду.
Жизнь твоя и моя.
Во всех этих боях
Нелегко устоять,
Но так надо,
                Так надо,
                              Так надо.
Конечно, так надо,
И Солнце взойдет.
-
Ну, мой милый, прости -
Истину нам нести,
Ведь не так уж она и жестока.
Знаешь, это не тайна совсем,
Но услышат не все
Силу нашего слова.
Ты увидишь, проснувшись в степи или в тени ствола -
Ночью темен и сир,
По утрам этот мир
Начинается снова.
Все, что было, зола,
Наша смерть умерла,
Неусыпно на нас с высоты глядит Ра
Своим огненным оком.

Что такое покой? Нам с тобою и даром не нужен покой,
Наше общее сердце дороге и ветру лишь радо.
Свою дерзость храня,
Здесь, у нового дня
Посмотри на меня,
Помаши мне рукой,
Ведь мне это так надо,
                            Так надо,
                                    Так надо.
Только это мне надо,
Чтоб дальше идти.
-
Что ты хочешь сказать?
Время льется назад,
Отступая с позиций.
Что, сестренка, нам спорить с судьбой?
Это наша с тобой
Бесполезная тяжба.
До того, как на эти поля упадет первый снег,
Мы покинем страну,
И сольются в одну
Наши судьбы бродяжьи.
Мы уйдем на рассвет,
Горы скроют Касме,
Дай нам сил, Солнца свет, никогда не жалеть
Ни о том, что ушло, ни о том, что случится.

Пусть же смотрит на нас этот царь, чья страна – синий свод,
Ничего не желай, не надейся на рай и не жди костров ада.
Скоро Солнце взойдет,
Неземной хоровод,
Нескончаемый сон.
Мы с тобой не умрем
До скончанья времен –
До скончанья времен,
Ведь так надо,
                   Так надо,
                          Так надо.
Конечно, так надо.
Гордись нами, Ра!

Отредактировано Haggson (2010-12-14 21:29:51)

0

9

Пожалуй что без предисловий.
И, предваряя вопросы - да, это свое.

Look 'round - this is so big world
With people passing to and fro.
Your soul's like a caged bird
Who's only wish is freedom, bro.
Why should it always suffer in
This prison and be victimized
For sin that never was your sin
From the sunset till the sunrise?
You, stop this playing on my nerves!
I'll tell you thing you've never known:
It's freedom that your soul deserves.
You got it? Well, so let it go.

0

10

Бывает так, что я и сам удивляюсь тому, что могу.
Листаю странички вниз, и вдруг останавливаюсь, чтобы перечитать в пятьдесят первый раз, потому что не помню, как и когда я сумел написать так точно, остроумно и хорошо.
Так было со всем "Верхним миром" с первой до последней строчки, так же было и с постами в Восемнадцатиугольную.
Их писал не я, наверное, иначе сам бы не зачитывался, как молитвой. Но это так. Уж не помню, о чем я думал, но это до того образно и витиевато. Соловьиная песня, а не посты.
Все-таки чудесной идеей было начать писать их в ворде.
Кстати, Эльга - мать Эльги

(Пыльные, душные, прокуренные, полные голосов и ругани застенки, коробки из шести плоскостей, на которые мы смотрим изнутри. О вышние посланники, как же все это нам осточертело! Что пацану, что леди, что самой Эльге. Поэтому – это был побег, натуральнейший побег через окно с решеткой, закрытой на замок, с напильником и веревками, связанными из разорванной простыни – все по классическим правилам. А в долине так чудесно пахли цветы – мертвые, догорающие ароматы, смешанные с запахом тлена и недолговечности, царящие на цветочном рынке в Нэбэвэе, не идут ни в какое сравнение с живыми, крепкими, пряными духами, наполняющими зеленую глиняную чашу долины. А где-то там, среди белых орхидей, клонящихся к земле под тяжестью пышных белых венчиков, хрустально звенит и поет тонкий, как синяя венка на женской шее, быстрый горный ручеек, чья вода холодна, как вселенная, но, в противовес ей, светла и радостна. А солнце шлет вниз косые лучи, и они так теплы… Пацан с его вечной слабостью ко сну длинною в вечность и покою быстренько узурпировал власть, и теперь их общее тело, не думая сопротивляться, лежало, раскинув руки крестиком, в высокой траве и щурило в голубое высокое небо серые глаза. Это ли не рай на земле? Когда тепло и безмятежно, и перед самым твоим лицом качаются синие купели незнакомых тебе цветов, похожие на «рассветную звезду» из домика синдэ. Кажется, ведь так же, точно так же они лежали рядом среди белых орхидей, когда-то невообразимо давно. А еще можно закрыть глаза, и тогда останется только звон ручья, и больше ничего – ни ветра, ни птиц, ни тревог. Все ерунда. Верно ведь, Ри? Ты всегда говорил, что все ерунда, и был бы счастлив, если бы не оказался так бессмертен. Что ж, теперь мы бессмертны вместе, и ты счастлив. Я запишу это на твой счет. Ничего страшного – заплатишь потом. А пока надо разорвать истому усталых мыслей, медленно текущих за край плоского, круглого мира, накрытого сверху куполом неба из цветного стекла. На миг замереть, чтобы запомнить это ощущение тонких стрельчатых листиков, щекочущих руки, а потом сесть, приминая маргаритки ладонью, провести по лицу пятерней, сгоняя с нее рыжие прядки и остатки сладкого небытия. Встать, качнувшись и выпрямившись. Горы манят нас, всех троих, больше, чем долины, даже самые красивые. Это же высота – а с высоты ты падаешь, и крылья, грозя сломаться, вывернутые наизнанку, не держат, пока не войдешь в штопор и, ввинчиваясь в упрямый, твердый воздух, не понесешься к земле, стремясь все же встретиться с ней – тогда тебя вынесет вверх мощным рывком, и для людей это было бы страшно, если бы люди так могли. Но им ведь никогда не понять пацана, падающего молча, с совершенно спокойным, сосредоточенным лицом. Им не увидеть, что на самом деле горит у него внутри. Из-за такого ему подобные обычно выдыхают огонь – он не делает этого только потому, что бережет свое холодное сердце. За этими рассуждениями вы и не заметили, как легкие, женские-детские ноги уже пролетели половину склона крутой тропинки вверх, верно? Как будто этого склона и не было, и не было узкой тропы, а вместо них неожиданно возникла, скажем, аллея в парке, широкая, ровная, да еще и заасфальтированная. Блага цивилизации. После булыжных мостовых Нэвэбэя острые и скользкие камни под ногами – чудо. Не говоря уже о запахе гор, вернее, о полном отсутствии оного. Надо дойти до вершины, чтобы посмотреть там. И посмотреть вниз. И посмотреть вверх. И еще вперед, на вид этого мира. Похож он на тот, благословенный, с морем до горизонта, из которого лишь кое-где растут утесы и нет ни одной души, ни живой, ни бессмертной? Ах, земля обетованная, потерянная навсегда! Все, решено. Если и тут за горами будут города и суета сует – мы уходим из этого мира навсегда. В монастырь. В мужской, ха-ха.)

***

(Полумрак подкрадывающегося ясного вечера темной, тягучей, как расплавленный пластик, как синие полузасохшие чернила, крупинками сыплющиеся из своего стеклянного улья, лужей стелился по полу, подкрадывался к двери, наступая, топя в себе россыпь едва белеющих в полумраке комнаты с потушенными свечами жестких, как алюминиевые листы, прямых, как совесть русского человека листов. Дождь прекратился, с ним прекратилась и агония, как физическая, так и сугубо внутренняя. Это было что-то сродни скорби, привитой с детства. Оно не подступило бы, если бы не осень, и не ливень, и не пальцы, сводимые мучительной до слез судорогой от нестерпимой, нечеловеческой усталости. Но это было давно. Кажется, день назад. Или два. Или… неделю? А то и больше. Не вспомнить. Кажется, тогда лето еще не ушло. Что за ерунда. Еще минуту назад Эльга спала, уронив голову на руки, скрещенные поверх ветхой дубовой столешницы и папки, лежащей на ней. А тут – двинулось, подняло голову, механически отводя с лица пряди непослушной, не проснувшейся еще рукой, рассеянно щурясь в пустоту темной комнаты. Нет, не сейчас… нельзя сейчас плакать, не время, Шарлотта, не время! Если слезинка скатится по белокожей щеке, она упадет на драгоценный набросок углем, и линии поплывут и смажутся. Оплакивать траву с фиолетовыми метелками поверху, и запах каштанов и имбиря, и тепло значит испортить бесценный шедевр. Ах, как на нем хорошо спалось! Беспомощный, раздавленный плащ лежал тут же у двери, рисуя картину вчерашнего. Вот дева, горящая нетерпением и предвкушением, несущая в руках что-то очень интересное, проскальзывает в дом, чтобы не заметила Френ, закрывает за собой дверь в комнату, кидает на пол плащ, потому что вешать его значило бы терять драгоценное время, и садится за стол – перебирать тонкостью пальчиков родные, полузабытые обрезы краев, четкие и прямые. Если закрыть глаза – все равно… увидишь. Как глазами. Вот это, например, то, что лежит сверху – изгиб спины, полуразворот обнаженного плеча, глаза, устремленные в зеркало в спокойном и уверенном осознании своей красоты, не требующей подтверждения, руки поднятые к волосам. Уже почти невидное в темноте и неслышное в тишине. Но – чувствуется, как тепло. Там, внутри картины.)

(Э? Френни перепутала двери? Топиться – это в ванную, это за углом, за поворотом коридора, кончающегося глухим тупиком. Кстати, там можно и повеситься, если утопиться не получится. Правда, табуретку переть на второй этаж… уж лучше в кухне. Всячески наплевав на то, что Мэйдн это вконец заморозит так, что потом будет уже не отогреть. Темные, наполненные, как колба сигаретным дымом, какой-то сумрачной, тягучей поволокой серые глаза на миг закрылись, как для карманной молитвы перед эшафотом, и повернулись к двери. Фре-ни-я. Нужно улыбнуться, и хочется, но губы делают свое, и выходит только кашель. Это все дожди. В мире серебряных рассветов и дожди серебряные. Они пахнут амритой. Замороженными пальцами в отсутствие горячей воды. Заторможенными мыслями в отсутствие конечно тебя. Мне очень дорог твой взгляд, мне крайне важен твой цвет. Я не нарочно, просто совпало. И вправду – как странно совпало. Когда образ светловолосой, светлолицей и – судя по шальным глазам – угоревшей кицунэ накладывается на того паренька в мире ветров, и на переплетения ковыля у реки, и на сотню собственных лиц, рассыпанных по полу. Душа, раздробленная на сотни осколков – по одному на портрет – при том, что ее и не было. Нонсенс. Он был не художник, а хирург. А перед глазами все плывут и качаются фиолетовые пахучие метелки, пока солнце, раскаленное и золотое, как разозленный Ри, медленно катится с зенита вниз, к краю обрыва. Иногда Изумрудная леди чувствовала себя куртизанкой. Нет, не так, слишком слабо. Она чувствовала себя шлюхой. Ох, попробовал бы кто сосчитать, сколько мужчин, своих мужчин, она пережила? И даже не мужчин – мальчиков, и королей, и преступников, и актрис, покоренных ее «Дженни». И все эти миры, слившиеся в теплый калейдоскоп, полный солнца, ветра, покоя и цветных стекляшек. Life is a short, warm moment.) Здравствуй, (полухриплым – а впрочем, таким же, как и всегда – шепотом, прозвучавшим в тишине как набат. И нечего тут. Эльга не всегда была дрянью, в которую ее записала Френ. Это бывало только после погони, или дождя. И, пожалуй, больше никогда. Просто хорошее быстро забывается. И это – дар смертных. Не то что мы – мы помним все, до последней нитки, до последней точки. Мы можем наизусть пересказать текст того приговора, что суд в Одери вынес нам и еще семнадцати мятежникам четыреста с лишним лет назад, и описать почерк, и интонации, с которыми этот приговор читал ломкий, срывающийся голос. Вы думаете, нам порой не хочется повеситься? Но нельзя. Лучше… спать. Вот как сегодня. Залечь на дно какого-нибудь горного озера – бессмертным воздух не нужен – и спать в череде видений, смутных, душных, одновременно бывших и не бывших, щемящих и сладких, как кровь короля, и точно так же вызывающих мгновенное, полное, жесткое, безысходное привыкание. Нам рассказывали, что тогда, в тронном зале, лицо Эльги было прекрасно в решетке поднятых вверх окровавленных когтей цвета тусклого золота, которыми так удобно рвать монаршье горло, любуясь переплетением ужаса и очарованности в умирающих, потухающих глазах. Долли-Ло, нам с тобой повезло. Так ты мне друг или враг? Мы любили друг друга, жили друг для друга – так ты мне друг или враг? Когда-то мы оба знали ответ. Но не теперь.)

0

11

Прости, если я вдруг все же напортачил с тегами. Вообще, все должно быть в идеальном порядке. Чтобы легко читалось.

Неслучайности
Автор: кто-кто, конь в пальто… Неужто еще непонятно?
Жанр: новогодняя сказка, драма, философия, фэнтази в духе светлейшего чада Тсубасы и Хроник Нарнии, а также немного киберпанка и история маленького преступления в одном флаконе.
Рейтинг: подите к черту, они все асексуалы.
Саммари: традиционно – история про парня.
От автора: что вообще было целью? Пожалуй, пролить свет на существующее положение дел. В частности, на то, что случайности чаще всего не случайны, и на то, что порой время делает странные вещи. Оно так завьется, переплетется и спаяется, что уже непонятно, закончилось все или началось, и кто когда родился, и вообще, уж не по диагонали ли течет этот чертов песок за пузатой стекляшкой. И, хотя вряд ли я буду уделять этому много внимания – праздник, как-никак, нельзя о грустном – помните, что фильмы врут. Если девушка влюбится в мальчика в другом мире, потом вернется на Землю и встретит там точно такого же, мальчику из другого мира это будет до лампочки. Он так и останется одинок. Это нифига не хэппи энд.
В общем, всем моим сегодня будет хэппи энд. Нельзя же всегда заботиться только о себе.
Добавлено позже:
Мне и самому пришлось сыграть с дядькой Хроносом, чтобы создать это. Слава богу, он не Смерть, и соревновались мы не в шахматы.
Добавлено еще позже:
Черт побери, я зря так торопился. Ненавижу себя.
Тем не менее, я убился, делая это, потому что старался, чтобы оно попало к тебе новогодней ночью, и если я не получу поощрения - повешусь.

Содержание
1. Верить в чудо и делать чудо, I.
2. Из искры возгорится пламя, I
3. Минус тринадцать, I
4. Последняя сказка, начало
5. Верить в чудо и делать чудо, II
6. Разными дорогами, I
7. Из искры возгорится пламя, II
8. Минус тринадцать, II
9. Knoking to heaven’s door, взгляд первый
10. Из искры возгорится пламя, III
11. Верить в чудо и делать чудо, ретроспектива
12. Разными дорогами, II
13. Страх, пару лет назад
14. Разными дорогами, флэшбэк
15. Из искры возгорится пламя, IV
16. Knoking to heaven’s door, взгляд второй
17. Верить в чудо и делать чудо, III
18. Минус тринадцать, III
19. Разными дорогами, III
20. Минус тринадцать, IV
21. Из искры возгорится пламя, V
22. Разными дорогами, IV + Последняя сказка, середина
23. Верить в чудо и делать чудо, IV
24. Из искры возгорится пламя, VI
25. Минус тринадцать, V
26. Разными дорогами, V
27. Knoking to heaven’s door, взгляд третий
28. Из искры возгорится пламя, VII
29. Верить в чудо и делать чудо, побочная сюжетная линия
30. Минус тринадцать, VI
31. Разными дорогами, когда все декорации уже убраны и свет погас
32. Страх, через пару лет
33. Последняя сказка, конец?
34. Верить в чудо и делать чудо, V
35. Из искры возгорится пламя, развязка и эпилог
36. Верить в чудо и делать чудо, последняя сцена
37. Бонус: Константа

Верить в чудо и делать чудо, I
Вместо эпиграфа:
Когда приходит год молодой,
А старый уходит вдаль,
Снежинку хрупкую спрячь в ладонь,
Желание загадай.
Смотри с надеждой в ночную синь,
Некрепко ладонь сжимай,
И всё, о чём мечталось, проси,
Загадывай и желай.
Новый год, что вот-вот настанет,
Исполнит вмиг мечту твою,
Если снежинка не растает,
В твоей ладони не растает,
Пока часы двенадцать бьют.
Когда приходит год молодой,
А старый уходит прочь,
Дано свершиться мечте любой –
Такая уж это ночь.
Затихнет всё и замрёт вокруг
В преддверии новых дней,
И обернётся снежинка вдруг
Жар-птицей в руке твоей.
«Снежинка», авторство какого-то там мужика

Свет в салоне погас, когда колеса зашуршали и закрутились.
Сначала под ними был асфальт, но город кончался, и появлялся снег, обкатанный, скользкий, весь в следах от разных шин.
Все люди сгрудились в автобусной голове, как будто водитель мог согреть их всех разом своим пламенным сердцем, и хвост был в полном распоряжении Этернал. Если бы она хотела, она смогла бы поспать на ряду сидений у самого заднего окна, но она не настолько устала на работе.
Придерживая на коленях маленькую черную сумочку, она смотрела в окно. Отсутствующий свет не позволял ей в нем отражаться, и ничто не загораживало прекрасный вид на темноту.
Изредка вдали мелькали огоньки, но чаще их не было, и только дорога скользила под колесами, безропотно и беззвучно, и казалось, что они едут по ледяному мосту через темную и невыразимо холодную Вечность, а значит, путь их не кончится никогда.
***
Из искры возгорится пламя, I
Вместо эпиграфа:
Take a light
Start the flame
Play the game.
Depeche Mode, «Comatose»
Гори, чтобы светить.
Люмен, «Гореть»

Телефон зазвонил, и что Грег еще мог сделать? Он поднял трубку и сказал обрядовое «алло», обычное начало всех неприятностей.
- Слушай, я придумал такую классную штуку! – возбужденно сообщил ему Джонни, находясь непонятно где и зачем. – Привет, кстати.
- Привет, - согласился Грег, не ожидая уже ничего хорошего. – Ты звонишь с мобильного?
- Ну да, - нетерпеливо подтвердил Джонни, очевидно – ухослышно? – не понимая, какое это вообще имеет значение. – Да ну тебя! Я достал кое-что. В общем, я на автобусной остановке. Приходи и все узнаешь.
- В такой мороз? – уныло промолвил Грег, ни на что не надеясь.
- Надень валенки, - беспечно посоветовал Джонни, и трубка отрывисто загудела.
Грег тяжело вздохнул и пошел за курткой. Уж он-то знал, что если Джонни снова пришло в буйную головушку что-то настолько грандиозное, его уже ничто не остановит, даже бульдозер.
***
Минус тринадцать, I
Вместо эпиграфа:
Что отец, что сын – оба идиоты.
Перефразированная пословица из «Эрагона»
Нет ничего прочнее пятиугольника, вписанного в круг.
Истина.

Айро стоял на Коле.
Коля плакал бы, не будь он мужиком. Не оттого, что ему было тяжело – о нет, ведь он такой сильный, а половинчатый эльф такой легкий. Ему было грустно. Почему – узнаете чуть позже.
В общем, Айро на его душевное состояние было плевать. Пожалуй, стулья были единственными существами во всем мире, на которых в полном объеме вымещалось его жестокосердие.
Впрочем, большинство из них так об этом не узнало – они рассыпались при малейшей попытке встать на них. А, да что там встать – при малейшей попытке до них дотронуться.
- Это же хоботок, - с сомнением сказал Эльга откуда-то снизу. – На хоботках шапки не носят.
Айро на мгновение прервал свои попытки увенчать жвалки бедного зеленого насекомого с вывески красно-белой новогодней шапочкой.
- Я не виноват, что головы у него нет, - сказал он после некоторого раздумья.
Эльга вздохнул.
- Только не падай в снег, - попросил он. – Тебя в нем потом будет не найти. Как Сигучи Тому, который на простынях терялся, потому что тоже белый.
Но ему повезло, и Айро не услышал палева.
***
Последняя сказка, начало
На этот раз без эпиграфа.

Пустой дворец был пугающе гулок.
Кажется, стекла в некоторых окнах безнадежно разбились, потому что ее пальцы замерзли. Тонкое кружево перчаток не только спасти – даже прикрыть их не могло. Ха, будто кто-то на что-то надеялся.
Но она храбро стояла перед зеркалом, накручивая на палец немного развившийся локон. Потом надела сережки – холодное прикосновение металла, пусть драгоценного. От него уже не будет толка. Никакого. Никогда.
Она придирчиво оглядела себя в зеркало, в последний раз разгладила складку рукава, поправила прическу, глубоко вдохнула.
- Ну, леди Селена, возьми себя в руки! - скомандовало ей отражение. – Ты же бесстрашная.
Разумеется, бесстрашная. Ох-хо.
Она развернулась к двери. Потом вспомнила, что лестница повержена в прах, и, огибая умершие стулья, переступив через жалобно лежащий комод красного дерева, избегая осколков стекла на залитом вином и чернилами ковре, вышла на балкон.
***
Верить в чудо и делать чудо, II
Сумочка завибрировала. Этернал пару секунд тщетно пыталась сообразить, что же это так мерзко гудит, потом наконец сообразила и вытащила мобильник.
- Да? – вопросительно сказала она, откинув крышку.
Собери десять крышечек от красных побитых самсунгов и получи значок клуба придурков совершенно бесплатно.
- Этернал, - сказал низкий и немного хриплый голос на том конце волны. – Привет. Слушай, я так давно не звонил, руки не доходили…
- Ничего страшного, Вик, - сказала Этернал совершенно искренне – а не так, как любят в таких случаях делать женщины – и стала слушать дальше.
- Я сейчас иду домой к Виктории, - промолвил голос и кашлянул. – К нам приезжают друзья семьи, будут праздновать, но до этого еще так много времени. И я подумал, может, мы встретимся ненадолго. Просто посмотреть на то, какой ты стала. Сейчас праздник и все такое…
- Конечно! – радостно воскликнула Этернал, будя переднюю половину автобуса от вызванного холодом анабиоза. – Это чудесная идея, Вик!
Голос грустно улыбнулся.
- Только имей в виду, что я постарел, девочка. Чтобы потом… не разочароваться.
- Чушь, - уверенно сказала Этернал. – Чушь, чушь! То, что мне нравится в тебе больше всего, неподвластно времени.
- Хорошо. Я встречу тебя у автовокзала, - кивнул голос. И, спохватившись, уточнил:
- Ты же сейчас едешь с работы?
- Да. Еду. Договорились, - она подтвердила все, что могла. Потом сказала:
- До встречи тогда, - и повесила трубку.
- До встречи, - попрощалась трубка за секунду до того.
***
Разными дорогами, I
Вместо эпиграфа:
Только нераскаянным не ум-решь.
Канцлер Ги, «Разными дорогами»
И умру я не на постели
При нотариусе и враче,
A в какой-нибудь дикой щели
Утонувшей в густом плюще,
Чтоб войти не во всем открытый
Протестантский прибранный рай,
А туда, где разбойник и мытарь
И блудница крикнут: «Вставай!»
Н. С. Гумилев, «Я и вы»

- Марко, - сказал Эльга.
Марко заряжал ружье, но все же поднял глаза, устало прищурился на рыжеволосую бестию, развлекавшую его последние четыре часа.
- Устал? – спросил Эльга.
Кажется, ему и в самом деле было не все равно.
- Ерунда, - сказал Марко, мотнув головой. Это значило следующее: «Да, я устал и душу продал бы за час сна, но тут сейчас такое начнется, что думать о мелатонине, который мой мозг недополучит из-за неправильного режима дня, нам придется в последнюю очередь».
- А ты? – поспешно осведомился он, ударенный в затылок приливом заботы о ближнем своем. – Как рука?
Эльга оглядел наспех перебинтованное запястье, странно холодные и не желающие двигаться пальцы.
- Ерунда, - вынес он вердикт.
Это значило: «Чертовски болит, но жить можно».
Марко закрыл глаза и прислушался.
- Там никого пока нет, - тихо сказал Эльга, и что-то в его голосе заставило Марко оглядеть его более внимательно.
Что за человек. Уставший, замерзший, побитый, порой обнаруживающий даже предательское нежелание голоса повиноваться ему – и ни следа слабости. Ни страха, ни упрека, ни малейшего беспокойства по поводу того, что никого нет только пока и скоро тут будет много кто. И даже пытается заботиться, как умеет. Заботиться о нем. Здесь, на краю их собственной Бездны этот парень, черт его дери, еще спрашивает, хватит ли ему стойкости дождаться тех, кто придет.
- Блаженная тишина, - слабо улыбнулся Марко, откидываясь на каменную стенку. В их паре не он был главным по шуткам.
- Наслаждайся, пока можешь.
О да. Скоро начнется веселье.
***
Из искры возгорится пламя, II
Джонни ждал Грега на остановке и радостно замахал ему обеими руками в миленьких вязаных варежках.
- А вот и ты, - бодро констатировал он, делая вид, что не замечает его кислой физиономии. – Ты не представляешь себе, что у меня есть!
- О да, - бесцветно отозвался Грег. – Мне не терпится узнать.
Он солгал. На самом деле ему было даже страшно представить, что было у Джонни.
Он такой парень, Джонни Селен. У него может быть все, что угодно, от аллигатора в кармане до метеорита в районе Тунгуски, и все это в равной степени вызывает у него эмоциональный подъем.
- Да ну тебя нафиг, вот возьму и не покажу, - «обиделся» Джонни, но его румяная довольнющая моська красноречивейшим образом  свидетельствовала о том, что слова своего он не сдержит.
Так и случилось.
- Смотри! – призвал Джонни, скидывая с плеч рюкзак.
Грег не без опаски расстегнул молнию и увидел, что внутри…
***
Минус тринадцать, II
- А где Илли? – спросил Эльга, когда Айро закрывал за собой дверь после того, как долгоносик был все же околпачен.
Сам он в это время занимался чем-то странным – кружил вокруг ведра, в которое была аккуратно поставлена швабра.
- Пошел собирать чай, - беззаботно отозвался ушастый.
- Как? В такую погоду? – удивился Эльга.
В такую погоду - то есть в снег, в холод и в Новый год. Нормальные люди дома сидят. И то, что он эльф – не оправдание.
- Ага, - беззаботности Айро не было ни границ, ни пределов.
- Наверное, лучший урожай в этом году в районе Макаренко, - пробормотал Эльга, совершая очередной круг почета противусолонь своего йоменри.
- Что ты делаешь? – полюбопытствовал белоголовый, пырясь на возникающую прямо на глазах икебану.
- В этом лесу неправильные елки, - заявил Эльга. – Чтобы поставить одну такую сюда, нам пришлось бы поднять крышу по меньшей мере на десяток футов. А без елки нельзя.
Он придирчиво оглядел свое творение, поправляя один из привязанных к «веткам» (читай: к стволу) травяных пучков.
- Это чай? – спросил Айро, не слишком, впрочем, грозно.
- И вереск, - кивнул Эльга. – И бусы Джанет. Больше в этом доме ничего не нашлось.
***
Knoking to heaven’s door, взгляд первый
За моей дверью начинается небо.
А-Студио и Отпетые мошенники, «Сердцем к сердцу»

Зеленый замигал, и Марко, придерживая лямку почтальонки, остановился у края тротуара пережидать эру алого светофорного глаза.
Дневной свет спрятался за дом, солнце зимой никогда не было щедро на лучи, и все вокруг казалось сероватым, белым и резким. Вокруг бесшумно проходили люди. На переходах зеленый сигнал пропускал по десятку – этакая миниатюрная толпа, заслоняющая дорогу.
Марко нравились эти люди.
Но еще больше ему нравилось небо.
Закованное в узкий просвет между двумя домами прямо напротив перехода, оранжевое, цвета расплавленного стекла, пересеченное тонкими насечками голых черных ветвей над хребтом крыши. Если чуть наклонить голову и забыть о светофоре и домах, то можно увидеть, что на самом деле крыша – это гора, а за ней, за ней…
За ней то, что должно быть там, за горой и деревьями.
Зеленый зажегся, и Марко тронулся с места, с каждым шагом навстречу теряя ощущение того, что он видел. Но – сохраняя память.
***
Из искры возгорится пламя, III
- Что это? – в недоумении спросил Грег, глядя на кучу штук, напоминающих ленточки из фольги, сложенные в семь раз.
- Это магний! – ликующе вскричал Джонни. – Ты только погляди, у нас есть куча магния!
Это Грег видел.
- И что с того? – спросил он безразлично.
Пыл Джонни поутих, но не слишком.
- Ты когда-нибудь видел, как он горит? – спросил он. – Ярче солнца, парень.
- Я был на том уроке, - кивнул Грег. – Я о другом. Что ты будешь с ним делать?
И тут глаза Джонни загорелись совсем другим, недобрым огоньком.
- Что я буду делать? – повторил он зловещим свистящим шепотом. – Я собираюсь мстить, и мстя моя будет страшна.
И тут Грег испугался по-настоящему. Шалости шалостями, конечно, но сейчас здесь явно назревает какой-то криминал.
- Кому же ты будешь мстить? – нашел он храбрость уточнить.
- Этому придурку Хауэру! – Джонни ударил кулаком по ладони.
- Вашему химику? – удивился Грег. – Но за что?
- Будет знать, как называть меня Бромом и Гидраргирумом, - хмыкнул злопамятный Джонни.
Грег попытался осилить шутку. Это у него вышло.
- Наконец-то кто-то оценил твою фамилию по достоинству, Селен, - рассмеялся он.
- В ней нет ничего такого! – заявил Джонни. – Просто у меня в предках была графиня или, может, вообще принцесса, и ее звали Селена. Се-ле-на. Понятно?
Грег изобразил на бровях скепсис.
Джонни махнул рукой на то, чтобы добиваться понимания от людей в этом странном мире.
- Пошли, - сказал он, снова надевая рюкзак.
***
Верить в чудо и делать чудо, ретроспектива
Виктор и Виктория Химмель.
Нет, не так.
Виктор Химмель и его дочь Виктория.
Этернал глядела в темень окна и видела там не деревья, мелькающие снаружи.
… Когда-то, одновременно невообразимо давно и ужасно недавно, они вместе сидели в гостиной резиденции семьи Химмель, и тринадцатилетняя Вики щебетала, а Этернал слушала, не понимая практически ни одного слова.
- Ты его видела, нет, ты видела? – добивалась чего-то девочка. – Он невероятно красив, просто невероятно…
- Ты хочешь сказать, он не красив? – неуверенно переспрашивала Этернал.
- Да нет же, глупая, наоборот! Он лапочка, - сердилась за попранный идеал Вики.
- Но как же так? – не могла принять истину Этернал. – Всегда случается то, что больше всего вероятно, иначе никак.
- Вот дурочка-то, - весело говорила Виктория, растрепывая пятерней короткое черное каре подруги. – Сразу видно, что у тебя вместо мозгов игровая приставка. Будь проще, Этернал, ты така-ая скучная.
Психологу показалось бы, что Вики ее подавляет, но на самом деле все было нормально. Серьезно, такое общение было у них в порядке вещей и устраивало обеих.
А сейчас вот – сколько ей уже? Восемнадцать? Девятнадцать? Сколько бы там ни было, все одно – невеста на выданье. Запертая в особняке с друзьями семьи, в шикарном платье пин-ап, довольная жизнью и вспоминающая о том, что бывает и по-другому, лишь открывая красивые коробки с ненужными и не милыми ее сердцу подарками.
Все эти роскошные женщины и богатые мужчины, добросердечные и прекрасные, никто не спорит, не имеют ни малейшего понятия о том, что именно хочет увидеть юная девушка, открыв маленькую коробочку с бантиком.
А ей, Этернал, известна эта тайна, так что и она сегодня сыграет в добрую фею о двух хрустальных башмачках.
***
Страх, пару лет назад
Вместо эпиграфа:
Если закроешь глаза – все исчезнет.
Предательский шепот в вашей голове посреди страшного сна

Он тоже ехал в этом автобусе. Обычный мужчина, держащийся за поручень над головой, с портфелем – теперь это называют кейсом - в свободной руке.
И он, пожалуй, был единственным, кто заметил ее – девочку неопределенного возраста, среднего роста, с пакетом в руке. И уж конечно он один обратил внимание на то, что она нервничает. Кусает губы и то и дело выглядывает в окно. Будь ее воля, думал он, она бы закричала водителю, чтобы тот остановился, но – мешает стекло, придуманное как раз для таких случаев.
Автобус заворачивал, огибая по кольцу знаменитый памятник. Мужчина наклонился к девочке и поинтересовался:
- Что-то не так, юная леди?
- Да, не так, - ответила она, резко оборачиваясь. – Видите, там туман?
Тонкий палец молниеносно, как кобра, вытянулся вперед, указывая куда-то за мутное стекло.
Туман и правда был. Густой, серый, он окутывал перекресток и прятал ближайшую высотку, как будто ее вовсе не было – нижней половины точно. Он даже не клубился. Он просто был, плотный, словно стена, словно вода.
- И чем он страшен? – уточнил мужчина.
- Туда нельзя! – в отчаянии почти простонала юная леди. – Вы что, не смотрели «Лонгольеров» и «Мглу»? Да там же может прятаться что угодно! А если там окажется какая-нибудь дрянь с щупальцами или что похуже, что мы будем делать? Нам же придется запереться в этом автобусе, и мы все умрем!
И такие ужас и злость на непонимающий мир были в ее живых глазах! Мужчина выпрямился и задумался. Чем можно помочь подобному горю?
Нужно отдать ему должное – у него не возникло желания вызвать карету скорой помощи или просто отвернуться, а если и возникло, то лишь мелькнуло на секунду и тут же было с позором изгнано прочь.
- Не бойся, - заговорщицки прошептал он. – Пару дней мы продержимся. У меня в портфеле есть колбаса.
***
Разными дорогами, флэшбэк
Марко вспоминал обрывками.
Он чистил ружейное дуло, украшенное резьбой, и смотрел прямо в серую стенку, но видел что-то совсем другое.
Он видел силуэт их главного врага. Самодовольный, надменный, уверенный во всем, в чем только можно силуэт. Звуков не было, но он должен был толкать сочащуюся ядом речь, иначе никак.
Но враг расплывался. Четко обозначилось лишь другое.
Побелевшие, судорожно сжатые пальцы. Облачка пара, слетающие с разбитых губ и исчезающие в безжалостно холодном воздухе, способном лишь забирать, но отдавать – никогда.
Он ясно, словно сейчас, видел Эльгу, поверженного, стоящего на коленях, держащегося за эту швабру, за свое нелепое оружие, как утопающий за соломинку. Его единственная опора и – наравне с его шутками – последняя вещь, которая у него еще осталась. Он видел опущенную голову, упавшие на лицо пряди, потемневшие от черной крови, и помнил, как думал, что Мелкому – так называли его товарищи по отряду, и да примет Господь их души – не достанет наглости, гордости, духа, в общем, всего, что заменяет ему силу. Но их достало, и он поднял голову.
Настолько дьявольской ухмылки их главный враг никогда не видел – факт. И никогда не увидит – еще один факт.
Потому что через минуту ему проломили череп шваброй. Нет, правда, так и было. Обычной деревянной шваброй.
- Еще только тронь кого-то из моей армии, - просто сказал Эльга, выпрямляясь и вытирая рукавом кровь с деревянной рукояти.
***
Из искры возгорится пламя, IV
- Куда мы идем и почему какими-то подворотнями? – поинтересовался Грег, с трудом переводя дыхание. Он не был создан для спортивной ходьбы по пересеченной местности.
- Осторожнее, тут яма, - предупредил Джонни, перепрыгивая через лежащую бетонную тумбу, которую тут положили для перекрытия проезда. – Мы срезаем путь.
- Путь куда? – Грег решил, что это как зуб вырывать – лучше узнать быстро и сразу.
Джонни хотел ему что-то ответить, но тут им навстречу откуда ни возьмись вышел человек в форме.
- Ваши документы? – потребовал он.
Черт бы побрал этот комендантский час, думал Грег, вытаскивая проездной – единственный документ, нашедшийся в его кармане для того, чтобы подтвердить, что его хозяину уже есть шестнадцать. Джонни махнул полицейскому паспортом и снова спрятал его.
Мужчина в форме удовлетворился документами, но не до конца.
- Что у вас в сумке? – осведомился он. Скучно ему было, что ли?
- Магний, - честно ответил Джонни.
- Какой магний? – удивился полицейский.
- А вот такой, - радостно заявил парень, насыпая ему полную ладонь лжефольговых полосочек.
И, пока блюститель порядка пребывал в легком замешательстве, они с Грегом бегом дернули оттуда.
- У тебя что, и в карманах магний? – на бегу бросил Грег.
- В сумку он весь не влез, - попытался оправдаться Джонни.
***
Knoking to heaven’s door, взгляд второй
От светофора Марко свернул налево под прямым углом.
Он часто вот так ходил домой пешком, покачивая футляром со скрипкой. В автобусе его затолкали бы, а он терпеть не мог, когда к нему прикасались посторонние люди.
На небо набежали облака, и казалось, что на сегодня солнце погасло совсем.
С одной стороны от тротуара была проезжая часть, с другой – стена деревьев-столбов. За этой маленькой лесополосой – дома и магазины.
На земле лежал снег. Белый, чистый, непотоптанный и – такой одинаковый везде. И только в одном месте он горел золотом.
Солнце, выглянувшее из какого-то просвета в тучах, отражалось в квадратиках витрины и падало на землю между черных стволов.
Сказать, что это выглядело волшебно, значило ничего не сказать. Марко стоял посреди тротуара и смотрел, а люди огибали его, ворча про себя или просто не замечая.
Он мог бы остаться здесь навсегда, и никто бы не заметил.
Но он насмотрелся вдоволь и пошел дальше.
***
Верить в чудо и делать чудо, III
Толчок – и автобус встал.
Этернал попробовала пошевелить ногами. Холодно. Она замерзла и покрылась корочкой льда. И кажется, двинешься – рассыплешься на куски.
Но она не рассыпалась. Разогнулась, едва не забыла сумку, вернулась за сумкой и вышла из автобуса. И сразу поспешила в здание автовокзала. У нее было пять минут, около того.
Пробежав взглядом ряды ларьков – еда, журналы, еда, журналы – она сразу нашла нужный ей и поспешила туда, где за стеклянной стенкой висели всевозможные магнитики, авторучки и резинки для волос. И еще бижутерия. Дешевенькая, в большинстве представителей безвкусненькая.
Но Этернал знала, что нужно восемнадцатилетней девушке. Ей неважно, сколько это стоит и в какой стране это сделано. Ей просто хочется, чтобы оно блестело.
Она выбрала сережки-бабочки, украшенные капельками розового камня, кинула на блюдце деньги, цапнула коробочку, теперь принадлежащую ей. Потом разжилась в ближайшем ларьке кусочком бумаги (да простит ее тот старичок, что купит этот журнал о том, как чинить валенки двадцатью способами – там теперь на одной из страниц не хватает угла), позаимствовала карандаш в другом, где продавец разгадывал кроссворд, и чиркнула записку всего на несколько слов:
«Да хранит тебя бог, дитя. Будь счастлива и в этом году тоже. Навеки твоя.»
Аккуратно вложила записку в коробочку и резво понеслась к крутящейся двери выхода в город.
***
Минус тринадцать, III
Айро заваривал чай в ожидании близкой полуночи.
Эльга делал что-то загадочное на кухне, предварительно с хитрым видом запретив братцу даже нос туда показывать. Что ж, он и сам не любил портить сюрпризы.
В воздухе витало новогоднее волшебство.
Вдруг дверь распахнулась с последующим ударом об стенку. Ее не открывала истеричка, просто ветер снаружи был очень силен.
- Ах, ты наконец вернулся, - обрадовано прощебетал Айро. – Тебя только за смертью… Э?
Это «Э?» относилось не к старине Смерти, который решил милостиво не заглядывать в «Долгоносика» в этом году.
Просто в дверном проеме, сражаясь с дверью и пытаясь ее закрыть, стоял Иллариэль, а рядом держал заснеженные чайные стебельки, связанные в пучки – Айро знал, что чай растет всегда, даже зимой, знал ведь, а ему никто не верил! – Эльга.
- Ты разве не на кухне? – только и спросил Айро.
- Нет, - удивленно ответил Эльга.
- Черт нас всех побери, - весело и звучно ругнулся другой Эльга, выглядывая из кухонной двери.
***
Разными дорогами, III
Становилось все холоднее. Холод исходил от каждого камня стены.
До этого все время, как они тут находились, Эльга болтал без умолку. В основном о всякой ерунде. Шутил военные шутки, шутил гражданские шутки, шутил шутки про шутки и про то, как их обычно шутят, рассказал немного о городе, где родился – без этой сентиментальности, что обычно накатывает перед смертью, а так, словно они встретились в пионерском лагере. И Марко смеялся, как ненормальный, потому что все это действительно было забавно. Он забыл о своем страхе. У Эльги же страха не было никогда. Его не научили бояться.
Но теперь он притих, сидя в своем углу со шваброй в обнимку, и Марко это беспокоило. Может быть, болевой шок все же настиг его?
- Ничего не слышно, - вдруг сказал Эльга. – Это подозрительно. Я пойду посмотрю, что и как.
Марко хотел было остановить его замечанием, что он и так еле на ногах держится, но Эльга мотнул головой:
- Я замерзну, если просижу тут еще минуту.
И он вышел в темный проем, где завывал свирепый ветер земли, с начала времен не знавшей снега.
***
Минус тринадцать, IV
- Балрог, кто ты такой? – с праведным негодованием возопил Эльга-который-только-пришел.
- Нет, это ты кто такой? – не спешил выдавать свою поддельность Эльга-с-кухни.
Впрочем, в его виде явно недоставало ущемленного достоинства. Кажется, он вообще едва удерживался от смеха.
- Самозванец, - с чувством промолвил Эльга-с-чаем. – Что ты сделал с моей шваброй?
- Она не была против, - весело отозвался другой Эльга, очаровательно ему улыбаясь.
Такого пацан, стоящий рядом с Илли, выдержать не смог.
Следующие действия заняли всего пару секунд и проходили в такой последовательности: чай был вручен эльфу, после чего рыжий вихрь промчался по комнате, оказался рядом со своей копией и – сдернул с нее повязку.
Ненужную, как выяснилось. Глаз был на месте, только почему-то не зеленый, а серый.
- Линза, - с удовлетворением констатировал Эльга-до-сих-пор-в-повязке. – Но почему только одна?
- Потому что ты, наблюдательный мой, заметил бы, если бы у тебя сперли сразу две, - спокойно сказал явно-не-Эльга, протянул руку к его лицу и потянул повязку вниз, открывая миру глаз – и тоже серый.
- Даже не смешно, - задумчиво сказал Иллариэль, обозревая все это безобразие.
- А по-моему, вполне, - пожал плечами тот, кто был разоблачен первым.
- Но кто ты? – прищурившись, спросил эльф.
Вместе с новогодним волшебством в воздухе повисла барабанная дробь.
***
Из искры возгорится пламя, V
- Так все-таки куда мы идем? – не сдавался Грег, которого все эти хождения кругами заставили потерять всяческую ориентацию в пространстве.
- Сюда, - туманно ответил Джонни, сворачивая за угол.
Грег последовал за ним и увидел смотровую площадку.
Она была самым ненужным из ненужных сооружений в городе. Ее построили давным-давно для привлечения туристов, но потом оказалось, что даже с такой роскошной вышки осматривать в их глуши все равно нечего. И ее закрыли.
- Ее видно от мэрии, - сказал Джонни, - а там полгорода соберется слушать бой часов. К тому же ее заснимут все телекамеры, транслирующие этот самый бой для лентяев, оставшихся дома. Это попадет во все новости.
- Что – это? – спросил Грег и проклял себя за это.
- Можно назвать это салютом, - подмигнул ему Джонни.
***
Разными дорогами, IV + Последняя сказка, середина
Селена вышла на балкон. Только там теперь можно было пройти в большой зал.
Она подошла к периллам, посмотрела вниз на разоренный сад, на поломанный куст белых чайных роз. А ведь они так хорошо пахли этим летом.
Плечи в коротких рукавах, разумеется, сразу поспешили окоченеть. Она развернулась, чтобы продолжать свой путь, и увидела молодого человека.
Молодой человек обернулся к ней, кивнул и снова принялся смотреть куда-то вдаль. Видимо, темнота мешала ему что-то разглядеть, потому что скоро он бросил это и повернулся спиной к перилам, приложив белую ладонь к неаккуратной повязке на глазу, почти скрытой рыжей челкой. Селена ощутила запах подсохшей крови.
Первой ее мыслью было, что мятежники добрались и досюда и разгуливают, как у себя дома. Но он вел себя не как враг. И не как друг, впрочем – как простой прохожий.
- Болит? – спросила она зачем-то, замечая и бинт на запястье, и одежду, порванную и покрытую темными пятнами.
- Ерунда, - сказал он. – Скоро перестанет.
Потом посмотрел на нее, улыбнулся и заметил:
- Твоя боль сильнее моей.
И Селена вдруг поняла, что он знает все, что здесь произошло. Тогда у нее пропало последнее желание узнавать, что этот парень. Нет, не так. Мальчик, семнадцатилетний мальчик. Так вот, что этот мальчик тут делает и зачем.
- Что мне тебе ответить? – спросила она.
- Ничего, - он мотнул головой. – Слушай меня.
Селена покорилась.
- Ты знаешь, - начал он после короткой паузы. – Я из тех парней, что умирают с музыкой. Мы устраиваем попойку с ломанием мебели и выбиванием окон в том трактире на берегу Ахерона, где покойники честно тратят свои два пятака – кто на кружку пива, кто на минутку прощания. Нас не пытают, потому что мы успеваем всех достать своими шутками. В общем, мне не хочется умирать, но мне не страшно.
Селена кивнула – да, тебе не страшно.
- А ты, - продолжил он. – Другое дело. Тебе повезло больше, чем нам.
- Почему же? – осведомилась она.
- Потому что тебе доверена Последняя сказка, - он откинул с лица огонь волос и прямо посмотрел на нее. Бледное лицо с царапиной на щеке, чуть ли не на половину закрытое бинтами, а взгляд – вдруг стал серьезным, словно ему нужно сказать ей что-то важное. – Знаешь, есть много красивых историй, но самые лучшие из них – Последние сказки. Потому что когда понимаешь, что сейчас все закончится и больше ничего не будет, все воспринимается гораздо ярче. И даже такие мелочи, как цветок гортензии, гранатовый браслет, монетка или запах мяты и лимона выходят на первый план и становятся символами. Когда конец – это конец, все становится… - он замолчал на секунду – таким важным. Понимаешь? Это антипод моего отношения к жизни с шутками над всем и вся и отрицания такого понятия, как ценности в целом. Не искреннего, но на словах – точно.
- И что я должна сделать? – спросила Селена, и голос ее дрогнул.
- То, что должна, - спокойно сказал мальчик. – Иди и закончи ее. У героев Последней сказки нет права на возвращение, так что постарайся устроить все по высшему разряду. Так, чтобы разрыдались даже те, кто имел цинизм смеяться над Ромео и Джульеттой…
Он глухо рассмеялся.
- Прости, мое красноречие сегодня не в ударе.
- Ты… - начала было Селена, но он резко прервал ее:
- Хватит болтать! Иди, у тебя мало времени.
Она замолчала, кивнула и пошла к другой двери, ведущей в зал.
***
Верить в чудо и делать чудо, IV
Этернал увидела знакомую фигуру невдалеке под фонарем и подбежала к ней.
- Привет, - сказала она.
Виктор обернулся.
- Привет, девочка, - сказал он, улыбаясь немного виновато.
Этернал засмеялась, глядя на него.
- Странный вы народ, мужчины, - сказала она. Потом удовлетворенно кивнула и констатировала – Я же говорила, что самое красивое в тебе не меняется. Твой нос все тот же.
У Виктора был прекрасный римский нос. Этернал таяла, глядя на него.
- После двадцати лет у костей черепа нет стимулов меняться, - засмеялся Виктор. – Как ты? Одной не скучно?
Она смотрела на него, склонив голову на бок, и видела, что ему не терпится закончить этот разговор. Не потому, что он ему неприятен, а потому, что его ждут. Ждут дома. И Этернал милостиво сделала вид, что торопится.
- Нет, вовсе нет, - сказала она. – Послушай, Вик, у меня совсем мало времени, прости… Я тебя увидела, и мне стало спокойнее. Ты можешь передать это Виктории?
Виктор принял маленькую коробочку и кивнул.
Этернал улыбнулась ему, тепло сощурив глаза.
- До свидания, Создатель, - сказала она, развернулась и побежала прочь.
Виктор проводил ее взглядом, потом коротко рассмеялся и отправился своей дорогой.
***
Из искры возгорится пламя, VI
Вкратце план Джонни был таков: они забираются на вышку, устраивают там систему для поджигания магния, после чего возвращаются на площадь к мэрии и часам, чтобы а) самим увидеть шоу и б) иметь алиби.
- Ты не поверишь, где я достал это богатство, - весело щебетал он. – В квартире у Хауэра! Мне открыла милая девушка, что снимает там комнату. И как она только с ним живет? В общем, он достал и ее, поэтому она пообещала, что никому ничего не расскажет.
- Вот ее и взял бы в подельники вместо меня, - машинально сказал Грег. Потом остановился (они уже были у подножия вышки) и сказал:
- Стой. То, что ты сделал – преступление. Кража. Если нас раскроют, нас посадят. И все ради какой-то… шалости. Чем ты думаешь, Селен, черт тебя дери? Точно не головой.
Остановился и Джонни.
- Это не шалость, Грег, - сказал он. – Это сатисфакция. Он меня оскорбил. Неужели ты не понимаешь? Если всю жизнь терпеть несправедливость из-за каких-то правил, можно…
- Слушай, - перебил Грег. Его терпение кончилось. Слишком много накопилось того, что нужно было сказать. – Я знаю, ты хороший парень. Ты не эгоист. Просто ты смотришь на всех через какие-то свои очки. Все время видишь то, чего нет. Ты сам можешь заблуждаться сколько хочешь, но не тяни за собой других. Да, ты крутой. Но ведь нужно быть снисходительным к тем, кто не может сиять так же ярко, как ты.
Джонни посмотрел на него долгим, странным взглядом.
- Но ведь ты же можешь, Грег, - сказал он очень тихо. – Разве нет?
И в его глазах была такая горечь от его досадной ошибки, что Грег не нашел в себе силы сказать что-нибудь еще.
***
Минус тринадцать, V
Мхатовская пауза все еще царствовала над всем сущим. А потом Эльга-добытчик-чая спросил у воздуха:
- Мама?
- О небеса, меня раскрыли, - изображая убитость горем, сказала Леди.
Оба эльфа, полный и половинчатый, не понимали ровным счетом ничего.
Потом Айро спросил:
- Если тебе не нужна повязка, зачем ты ее носишь?
- Так никто не обращает внимания на мой кривой нос, - мрачно промолвил Эльга.
- Вы болтуны! – воскликнула Леди. – Скоро полночь, а вы все стоите, как столбики. Ну же, бегом-бегом, готовьте все, что можете!
Айро побежал куда-то (не на кухню – там снова скрылась Леди) за еще одной чашкой чая. У него был только один рефлекс на все случаи жизни, включая землетрясение.
Эльга снова надел повязку, чтобы его не путали с его матерью. Иллариэль воткнул чай в ведро у подножия швабры.
***
Разными дорогами, V
Эльга вернулся как раз тогда, когда в их каменный склеп заваливалась толпа народу.
- Ну что, за Нарнию, за Аслана? – весело вопросил он, протягивая руку за своей верной шваброй.
Марко кивнул, с щелчком передергивая затвор.
Как ни странно, они отбили первую волну. Тут сработала обратная пропорциональность – чем меньше сил добра, тем большее число врагов они могут уничтожить. Это было в меру эпично – как они убивали направо и налево, стоя спиной к спине, Марко с ружьем, Эльга со шваброй. Марко страховал его справа, там, где зона его видимости была ограничена. Враги падали толпами, но они оба знали – это ничего не значит. Вторая волна уже на подходе.
И ни один из них не удивился, когда последний из чужеземцев пришпилил Эльгу к ближайшей стенке своим большим и страшным мечом.
Марко прострелил вражью голову и откинул труп в сторонку, чтоб не мешался под ногами. Потом с трудом вытащил меч из стены и грудной клетки милой его сердцу рыжей бестии.
Эльга съехал на пол, оставляя на стене черный подтек.
- We are the final revelation, так? – улыбнулся он, разглядывая ладонь, испачканную в его собственной крови.
Марко присел на пол рядом с ним.
- Неужто ты и умереть молча не можешь? – спросил он, не чувствуя, что слезы текут по его щекам.
- Ты что же это, плачешь? – спросил Эльга. – Брось это. Ты же мужчина.
Он протянул руку и очень бережно коснулся его щеки, стирая соленую каплю – но оставляя взамен нее капли черные.
Марко поймал его ладонь на своей щеке, сжал ее пальцами и прошептал:
-  Pater noster, qui et in coelis, Sanctificetur nomen Tuum…
- Эй, не вздумай! – обиженно воскликнул Эльга. – Читай мне отходную по-человечески. Отче наш, иже еси на небеси, да приидет царствие твое, да прибудет воля твоя…
Грохот прервал его.
- Ну вот они и идут по твою душу, - просто сказал он, отнимая руку. – Вторая волна. Постарайся уложить побольше ихних, парень, глядишь, и до босса дойдешь… Где был последний чекпоинт?
- Там, где играют на скрипке, - прошептал Марко и улыбнулся сквозь слезы.
- Тебе еще рано вспоминать следующую жизнь. Еще несколько минут… - Эльга замолчал, вздохнул и закончил – Еще несколько минут ты можешь не думать об этом.
- Мы больше не встретимся? – спросил Марко.
- Это не твои слова. И они не из этой оперы. Ты забудешь меня, скорее всего. Хотя… - он подмигнул – глядишь, и свидимся. Ну, а теперь иди, иди. Тебе не придется возвращаться, чтобы меня похоронить.
Марко встал, вытер лицо окровавленным жестким рукавом, поднял ружье на плечо и вышел навстречу второй волне.
***
Knoking to heaven’s door, взгляд третий
Марко вернулся домой.
Со всей аккуратностью поставил скрипку в угол и пошел к себе в комнату. Выглянул в окно.
Мать делала уборку сегодня днем. Стекло было прозрачным, словно только с фабрики.
Марко выглянул в него и замер, потому что в полном беззвучии увидел все со странной ясностью – серый асфальт, грязный снег, куст за окном.
А чуть позже загорелся закат, зимний, малиновый и холодный, в котором плыли серые перья облаков.
Марко стоял неподвижно и смотрел. Дома никто не запрещал ему стоять и смотреть.
Если бы рядом был кто-нибудь, наверное, он заплакал бы, сам не до конца понимая, почему. Но в одиночестве он не имел эмоций.
Он практически не говорил, даже с матерью. Но не по этой причине он не смог бы рассказать, что временами так сдавливает его горло.
Он не мог рассказать потому, что он не мог вспомнить.
Через полчаса скрипка запела. Не сама, разумеется. И, что бы кто ни говорил, это не было похоже на звук, который получается, когда гвоздем водят по стеклу.
***
Из искры возгорится пламя, VII
Чтобы забраться на вышку, им пришлось перелезть через два или три заграждения, и Грег сделал это безропотно.
Ему до сих пор было стыдно поднять глаза на Джонни.
Он мог ругать его сколько хотел, называть идиотом и придурком, но обмануть его ожидания… Что могло быть ужаснее?
На крыше они строили сложную конструкцию. Поставили свечку, заботливо загороженную экраном со всех сторон – чтобы не задуло ветром. Замысел был такой: свечка догорает до определенного момента, пламя доходит до кучки магния, и он загорается. Просто и гениально. Даже Грег поверил, что это сработает.
Наконец свечка была зажжена, и они побежали к мэрии.
- Лишь бы получилось, - озабоченно пробормотал Джонни, сбегая вниз по лестнице.
***
Верить в чудо и делать чудо, побочная сюжетная линия
Она зашла в палату и увидела, что на краю койки ее дочери сидит какая-то рыжая девка.
Сначала она задохнулась от негодования и не смогла выбрать из сотни ругательств, какое бы выкрикнуть, и просто прошипела:
- Отойдите от нее, живо!
Но девка словно не слышала.
Тогда разгневанная мать подлетела поближе, чтобы ударить ее чем-нибудь тяжелым, и услышала…
- Мам, успокойся, - сказала ее дочь.
Она говорила.
Она пролежала полтора года на аппарате искусственного дыхания, полностью парализованная. Теперь с нее сняли маску, и она говорила, и она лежала, подперев рукой голову.
- Эта леди – фея, - сказала девочка, кивая на рыжую девку.
- В прошлый раз меня называли ангелом, - сказала та, тепло улыбаясь. – Я старею?
- Нет, - серьезно сказала девочка. – Вы очень красивая. Просто ангелы – мальчики шестнадцати лет, а вы не мальчик, и вам еще нет шестнадцати.
Девка рассмеялась.
- О-о, милая, - протянула она. – Мне гораздо больше, чем шестнадцать, но не будем об этом.
- Значит, так, - продолжила она, вставая. – Легенда такая: были перебои с электричеством, аппарат отключился, - ее речь лилась плавно, бархатный, взрослый голос так и тек, пока она переводила тумблеры всех приборов, нагроможденных в палате реанимации, в положение «выкл» - вы сначала очень испугались, а потом поняли, что она может дышать самостоятельно. Врачи наверняка скажут, что это лишь временное улучшение, но вы позвольте им сделать все анализы, какие они захотят. Они убедятся, что рецидива не предвидится, и отпустят вас с миром. Все понятно?
Женщина застыла, не зная, что ей говорить, но девочка кивнула:
- Да.
- Ты можешь попробовать ходить, - сказала ей рыжая. – Но не сразу. Постепенно. В общем, за тобой проследят… Тут ведь тоже работают хорошие люди. Скажи им, что имела место быть врачебная ошибка. А мне пора.
Она проплыла к окну, на миг замерев возле матери.
- Считайте, что это было маленькое чудо, - и заскользила дальше.
- Я буду молиться за вас, - сказала девочка.
- Твой бог меня не примет, - сказала леди. Она открыла защелку и распахнула окно.
- Вздор, - по-взрослому мотнула головой малышка. – Он не может не принять.
Наваждение улыбнулось ей еще раз, и в его улыбке была благодарность. После чего оно запрыгнуло на подоконник и шагнула вниз.
Разумеется, ни удара, ни чего-то подобного за этим не последовало.
Освещенное окно осталось за спиной Леди. Рядом с ним сидел крылатый юноша в белых одеждах.
- Могу я тебя попросить? – сказала она, запуская руки в карманы пальто. – Раз уж ты потом идешь к этому мальчику… Передай ему кое-что.
Юноша кивнул. Леди поблагодарила и ушла, а лист, сложенный вчетверо, остался в тонких слабо мерцающих ладонях.
***
Минус тринадцать, VI
До полуночи оставались считанные минуты, когда все наконец-то сели на самые надежные из стульев вокруг своих чашек с чаем.
- А теперь подарки! – жизнерадостно воскликнула Леди. – Сидите и ждите.
Она убежала на кухню, потом вернулась, таща за собой мешок. Мешок явно был тяжелым.
- Это тебе, красотка, - сказала она Джанет.
У той загорелись глаза, и на ее очаровательном личике было написано «чтожетамчтожетам?»
- Мой будущий…? – едва слышно прошептала она.
Леди энергично закивала.
- Он самый. Откроешь его потом, в своей комнате… - потом задумалась и добавила – Только будь добра, осторожнее тащи его по лестнице.
Илли досталась загадочная травка и сообщение на ушко о том, что это «совершенно особенный чай, который может…» с последующим перечислением всех его чудодейственных свойств, с каждым из которых лицо эльфа светлело все больше и больше.
Для Айро она принесла настенные часы и пояснила:
- Ну, надо же чему-то бить, когда закончится этот год.
Коля получил своего Петю и предупреждение, что вместе они всего на одну ночь, если он, конечно, не вздумает перебраться в Восемнадцатиугольную.
После чего Леди остановилась с лицом, говорящим «кого-то я явно забыла», и воскликнула:
- Ах да, сын! Для тебя у меня подарок не сейчас и не здесь. Узнаешь потом, ага-ага.
Эльга покорно кивнул.
Вдруг в дверь постучались.
- Черт подбери! – прошипела Леди, прячась за стойкой. – Меня тут нет и не было.
Дверь распахнулась – у нее сегодня был плохой день – и на пороге возникла фурри с видом фурии, простите за невольный каламбур.
Ничего ни у кого она спрашивать не стала, просто прошла к стойке и за шкирку выдернула оттуда Леди.
- Черт бы побрал твое чутье, Френни, - весело сказала та. – Ладно, ребята, простите, я вынуждена вас покинуть.
- Вот-вот, - подтвердила Френ.
- Мам… - тихо окликнул Эльга у самой двери.
- Погоди, милая, - попросила Леди, высвобождаясь из хватки Френ. – Да, хороший мой?
- Ты пойдешь туда, - сказал он, вынимая сложенный вчетверо бумажный лист. – Ты можешь сделать так, чтобы это попало к нему? Он столько ждал. Да и я… тоже.
Леди кивнула, больше не улыбаясь.
- Разумеется.
И – они ушли.
- Ну что, выпьем с горя, где же кружка? – весело промолвил Эльга, возвращаясь к общему столу.
Часы начали бить.
Но кто с кем поцеловался – тайна. Догадывайтесь сами.
***
Разными дорогами, когда все декорации уже убраны и свет погас
Эльга уже не слышал звона мечей и выстрелов.
Декорации были убраны, гримеры разбежались кто куда, и свет гас – лампочка за лампочкой.
- Умираешь? – осведомилась Леди тем будничным голосом, который обычно приберегают для «Ну что, клюет?».
- Как видишь, - усмехнулся Эльга.
Леди вдруг замерла и спросила:
- Страшно?
- С чего бы? – Эльга дернул плечом.
- Говорят, в первый раз всегда страшно, - неуверенно промолвила Леди.
- Если помнишь, что следующая жизнь все-таки будет, то нисколько, - опроверг миф Эльга. – Хотя что тебе беспокоиться? У тебя и первого раза не будет.
- Ты тоже думаешь, что в этой жизни умереть мне не суждено? – она слабо улыбнулась.
- Ну разумеется. Ты же бессмертна, - кивнул он.
- О да. И каково же быть сыном бога, Александр? – фыркнула она. Потом наклонила голову к плечу и сказала:
- А ведь я бы могла исцелить тебя. И того парня тоже. Вам не пришлось бы умирать. Вы могли бы жить, оба. Здесь и теперь.
- Не могли бы, - он отрицательно качнул головой – и поморщился от боли. – Это тоже в какой-то мере Последняя сказка. Там, где место точке, должна стоять точка.
- Да, ты прав, - согласилась Леди. И предложила – Может, хочешь ему что-то передать?
- Рано, - спокойно сказал Эльга. – Не в этой жизни.
- Пора прощаться, Изумрудная дева, - решил он, тщетно прислушиваясь и пытаясь услышать хоть что-то. – Прощаться до другого раза…
- Почему мне хочется плакать, глядя на то, как ты умираешь? – с улыбкой спросила она больше воздух, чем его.
- Прошу, не начинай хотя бы ты…
Погасла последняя лампочка.
И остались темнота и тишина.
***
Страх, через пару лет
Кажется, номер автобуса был тот же.
Тот же был и портфель в руке мужчины.
Но рядом с ним стояло маленькое создание лет десяти, напуганное маленькое создание.
- Папа, - сказало оно. – Правда, что в следующем году будет конец света? Везде так говорят, везде-везде…
Он уже много раз сказал ей, что все это чушь. Приводил даже научные аргументы. Но ее чувства не поддавались ее ясному разуму, и она боялась.
- Всего несколько месяцев осталось… - выдохнула она.
Автобус подъезжал к остановке.
- Не будет конца света, - сказала высокая девушка с бусинками в волосах. – Дветыщидвенадцатый – год дракона. А какой же дракон даст уничтожать мир? Они же все хаотичные нейтралы. Он нас защитит. Не бойся, все будет в порядке.
Улыбнулась мужчине и выпрыгнула в разъехавшуюся автоматическую дверь.
Мужчина тоже улыбнулся ей вслед. Они теперь были в расчете за ту колбасу в его портфеле.
***
Последняя сказка, конец?
Селена пробралась на лестницу там, где она еще не была разрушена, только для того, чтобы величественно сойти по ней, подметая мраморные ступеньки шлейфом платья.
В зале ее ждал человек с роскошными кудрями цвета серебра, облаченный в горностаевую мантию.
Он знал, что у него есть всего одна попытка сказать то, что по-настоящему важно, и смог использовать ее правильно.
- Вы прекрасны, леди Селена, - сказал он.
На столе стояла музыкальная шкатулка, простая, вульгарная, старая шкатулка. Сухие пальцы потянулись к ее крышке, открыли ее, и Селена услышала замкнутую в вечный круг мелодию. Звон…
- Вы подарите этот танец королю без королевства? – спросил он, печально улыбаясь.
И тут Селена поняла смысл слов мальчика на балконе.
- Это будет для меня счастьем, ваше величество, - ответила она.
Король протянул ей руку, и они закружились в кукольном, надуманном вальсе.
Селена чувствовала себя так, как будто она была не она, и все вокруг было плоским и картонным. Ведь она знала, что скоро все кончится.
«Мой бедный, добрый король»…
Она не могла найти других слов, ни одного.
Они танцевали, и пустота подкрадывалась к ним со всех сторон. Она лизала стены, и стены исчезали, по одной плитке рассыпался пол…
Здесь, в разрушенном, разоренном дворце, в рухнувшем мире, посреди пустоты, то, что держало их, было всего лишь тонкой нитью, которая в любой момент…
Может порваться.
Шкатулка замолкла со звуком лопнувшей струны, когда Ничто дотянулось до нее своим щупальцем.
И все закончилось.
***
Верить в чудо и делать чудо, V
Хороший праздник Новый год, думала Этернал, пешком добираясь домой. Не даст тебе почувствовать себя одиноким, напомнит о себе со всех сторон – здесь иллюминация, там новогодние скидки, тут по телевизору сообщают, осталось, мол, три дня…
Да и не бывает людей, которым плевать. Некоторые – большинство – радуются в открытую, а другие просто притворяются, что у них каменное сердце. Им кажется, что позорно быть одиноким в семейный праздник. Семейный. Пхх. Что за чушь. Что же, холостякам пойти и повеситься, значит? Во главе с самой Этернал. Ну уж нет, не дождетесь такого счастья.
На своем этаже она уже шарила по карманам в поисках ключа, когда увидела ангела.
- Ты же не ко мне? – спросила она.
- К мальчику-скрипачу в соседнюю квартиру, - был ответ.
- Я его знаю, - сказала Этернал. – Мы вместе ездили в Вологду смотреть на замерзшие деревья. В том году. Он несчастен?
- Почему ты так решила? – удивился ангел.
- Вы приходите, чтобы утешать несчастных. Разве нет?
- Не в этот раз. У меня для него письмо, - с улыбкой сказал ангел.
- Тогда хорошо, - кивнула Этернал, открыла дверь и вошла в квартиру.
Пират поджидал ее – он оказывался у двери, как только слышал звон ключей – чтобы ткнуться мокрым носом ей в коленки. Этернал засмеялась, потрепала его по большой мохнатой голове, прошла в единственную комнату, на ходу скидывая пуховик.
- Смотри, что у меня есть, - сказала она. – Тортик. Скоро полночь. Будем слушать президента и есть.
Ей не пришло в голову даже вспомнить, что всего несколько таких же новогодних ночей назад она была в банке, и из ее спины выходили резиновые трубки.
И уж конечно, она не страдала от одиночества. Вот еще, чушь какая.
***
Из искры возгорится пламя, развязка и эпилог
Когда часы начали бить, они уже были в толпе.
И, конечно, у них был отменный вид на то, как сзади, за мэрией, вспыхнула новая звезда. Это было похоже на маленькое ядерное солнышко, что загорается в тени пылевого гриба.
И они слышали, как над толпой пронесся вздох, и увидели, как все головы до одной поворачиваются к свету, как подсолнухи ищут солнце.
Все получилось. Ветер не задул свечку.
- Как ты думаешь, он видит это? – спросил Джонни.
- Если нет, то увидит. Завтра – крайний срок, - успокоил Грег. – Ну что, ты получил сатисфакцию?
- В полной мере, - кивнул Джонни, сияя, как начищенный пятак.
---
Это не было сном и это не было в полной мере воспоминанием.
Но Джонни увидел мост.
- Ты уверен, что это нужно, Грегори? – спросил он, сдвигая на лоб затемненные гогглы, призванные защищать его глаза от пыли.
- Разумеется, - спокойно отозвался Грег, разматывая шнур.
- Но ведь ты можешь умереть! – тревожно воскликнул Джонни.
- Брысь с моста, мелочь, - скомандовал Грег, и его голос был полон довольства. – Ты вряд ли когда-нибудь еще раз увидишь что-то, что будет гореть так же ярко.
***
Верить в чудо и делать чудо, последняя сцена
Гости уже прибыли. Они собрались в зале, журча разговорами, звеня бокалами, блестя украшениями.
Вики Химмель блистала. Без всякого преувеличения, она была украшением вечера. Разумеется, все открыли рты, когда она появилась в высоком проеме двери меж тяжелых створок. И все были очарованы ее живостью, остроумием, грацией – в общем, всем, чем только можно быть очарованным. Бал шел в лучших традициях восемнадцатого века.
Но никто не знал, что заставляет ее так звонко смеяться и просто светиться от счастья – маленькие сережки в виде бабочек, окруженные завитками волос около уха, которые никто не замечал.
***
Константа
Посреди пути Френ обнаружила, что не она тащит Эльгу, а Эльга ведет ее куда-то, и непонятно, куда она может завести любого честного человека.
- Мы в Восемнадцатиугольную, я надеюсь? – сказала она прохладно и больше утвердительно, нежели вопросительно.
- Почти, - отозвалась противная девка.
Дом, показавшийся из завесы снега, имел пять углов, и Френ уже начала было думать, что в лесу что-то сдохло (возможно, то, что съело милого мальчика) и маленькая лгунья все же сказала правду. Но все оказалось куда прозаичнее – они подошли к крыльцу, и трактирщица увидела, что вместо восемнадцатиконечной звезды на вывеске извивается синий поблескивающий змей.
- Куда ты меня притащила? – проворчала она.
- Тебя что, не было с нами в том году? – рассеянно промолвила Эльга. – Ах да, не было… Ну ничего, увидишь. Мы арендовали у тебя таверну… Но не бойся, мы вернем все так же, как и взяли.
Они поднялись на крыльцо.
- Сегодня без пароля, - заметила леди, толкая дверь ладонью.
Она уже давно привыкла, что Френ все равно, замерзла она или нет, и что ласковое слово от нее можно услышать лишь немногим чаще, чем китайскую сказку на языке оригинала. Ее это не расстраивало.
Дверь закрылась за ними, и Эльга оказалась дома.
Ведь дом, как известно всем давно, это не стены, не окно.
За все эти сотни лет она побывала в тысяче мест, которые могла бы назвать домом, но ни одно не могло сравниться с таверной, названной в честь той, о ком не вспоминают.
Ведь что еще нужно бессмертным? Только место, где пьют не потому, что напиться значит забыть. Или, по крайней мере, не только поэтому.
Место, где никто не думал, что ты придешь, но если ты все же объявишься, все со смехом и гомоном поднимут кружки, чтобы поприветствовать тебя. Место, где… ничего не меняется. И, возвращаясь снова и снова, ты видишь одни и те же лица, на которых написано, что их хозяева и думать не станут о том, чтобы умирать.
- Сегодня правило про пение и выпивку не действует, - сказала Эльга Френии в тот момент, пока их еще не заметили, а потом они обе утонули в шквале голосов, обращающихся к ним разом.
Что ж, еще один год за спиной.
- Некоторые вещи постоянны. Тут уж ничего не поделаешь.
Все же нашлось то, что замкнуло круг, и лампочка загорелась еще раз. Всего один, может, последний, раз, но загорелась же, загорелась, чертовка.
А ведь в прошлом году боялись и не дожить, ан нет – не исчезли.
Так бы и в следующем. А больше ничего не нужно.

0

12

Haggson
Это было круто))) Правда. Особенно в "Минус тринадцать" про "Мой будущий..." х)
Мне всё очень понравилось)))))) Спасибо.

0

13

Да.
Мне просто захотелось наконец сделать стеб, смешанный с чем-то кроме стеба. Поубивать персонажей, которых я успел придумать и полюбить.
Возможно, если бы у меня был еще хотя бы день, я бы сделал все еще лучше. Не превратил бы в бардак сюжетную линию про Этернал и Виктора. А то сейчас в ней ничего не понятно. Нет того ощущения, которое должно было быть.
Да и в последней сказке можно было бы добавить эмоций.
Я уж не говорю о том, что описание неба у меня жалкое и плоское.
Хочешь увидеть Неофрен?
Вот она.
Нога... да, нога, та, что сзади. Знаю, что не такая, какая нужна. Забудь об этом.
Стоит она на фонаре. Это классическая поза всех загадочных персонажей типа Сейширо и Эриоля. И, вероятно, смотрит в сторону Восемнадцатиугольной. Ладно, смотрела бы, будь она в каком-нибудь городе. А тут - лес. Пттх. Ладно, она смотрит на Эльгу.
Кстати об Эльге. Неофрен не чает в ней души, зато на дух не переносит кошек, а еще умеет пить сколько угодно и не пьянеть, а блондинки ее раздражают. Вот.

0

14

Haggson
*___* Неофрен красотка. Но вот блин. Какого чёрта. Она не должна любить Эльгу. Это любым Френ чуждо >   <  Это у них в крови

0

15

Airo
Наоборот.
Неофрен должна быть противоположностью Френ.
Как Шаоран и Шаоран-клон - первый заботливый хлюпик, второй... второй... второй - обаятельная бессердечная сволочь. Ах, как я его люблю.
Кхх. Так вот. Раз риалФрен не любит Эльгу, Неофрен должна ее обожать просто)

0


Вы здесь » ...Санграт... » Творчество » Бумагомараканье


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно